Сергей Арбенин - Собачий род

— Вот что, Аглаша. Полкан-то наш, кажется, болен. И болен неизлечимо. Если человека укусит, — человек умрёт. Его пристрелить придётся.

Он крепко растер виски руками.

— Вот вам и "рабиес"…

* * *

Петр Ефимыч явился поздно вечером. Григорий Тимофеевич вызвал его в свой кабинет и прежде всего сделал внушение за внезапный отъезд. Петр Ефимыч был вольнослушателем Московского университета, и доводился Григорию Тимофеевичу внучатым племянником. В последнее время он как бы исполнял обязанности управляющего имением. Нрава он был доброго, но бесшабашного. Крестьян жалел, долги, бывало, прощал, а бывало, платил за должников из своего кармана, — все это Григорий Тимофеевич знал, и, как человек нового времени, просвещённый и либеральный, не слишком сердился. Поэтому и к нынешнему внушению оба отнеслись довольно легко.

Знал Григорий Тимофеевич и то, что племянник был очень охоч до женского пола. Для того, видно, и в Вёдрово ездил: уже присмотрел там себе, видать, местную красотку.

Григорий Тимофеевич велел племяннику сесть и вполголоса сказал:

— Вот что, Петруша. У нас в имении обнаружилось бешенство — сегодня здесь был доктор из Волжского, осмотрел больных, и сказал, что есть все признаки "рабиес".

— Болезнь дурная, я слышал, — покачал головой Пётр, сразу став серьезным. — И людей, и скотину не щадит.

— Вот-вот. А главное — вот что. Полкан наш болен.

Пётр быстро взглянул на дядю, опустил глаза. Вздохнул.

— Я давно заметил, Григорий Тимофеевич, только не хотел докладывать. Его ведь пристрелить надо. А жалко.

— Жалко, — согласился Григорий Тимофеевич. — А если он всю дворню перекусает? А если, не ровен час, Аглашу цапнет? Или с цепи сорвётся, да в деревню кинется?

Петр снова вздохнул.

— Хорошо. Прикажу Иосафату разбудить меня до свету, уведу Полкашку в лес и пристрелю.

Григорий Тимофеевич помолчал. Тяжело вздохнул:

— Этого мало, Петя. Перестрелять надо всех больных собак по деревне. А тех, которые еще не больны — приказать запереть отдельно от других. Признаки болезни не сразу появляются. Здоровых собак стрелять — лишний грех на душу брать.

Петя побарабанил пальцами по столу.

— А как крестьянам объяснить?

— Не знаю. Знаю только, что объяснять придётся. Попрошу Демьяна устроить сход и помочь нам. Иначе — никак. Начнём стрелять по дворам — чего доброго, бунт поднимут.

— Завтра?

— Да. Тянуть с таким делом нельзя. А ты… ты вот что. Утра не жди. Полкан сейчас на цепи, один на псарне, так ты сделай палку с петлёй, возьми его, отведи хоть, например, на берег Сологи, и пристрели. Труп в воду столкни.

Петя снова побарабанил пальцами. Лицо его выражало сомнение и смущение.

— Тебе выспаться надо, завтра будет много дел. Так что иди сейчас, — настойчиво сказал Григорий Тимофеевич. — Аглаша уже спать легла, дворовые тоже. Только Иосафату не спится по-стариковски.

— Я, пожалуй, попрошу старика мне помочь… — сказал Пётр Ефимыч и коротко взглянул на Григория Тимофеевича. — А то одному как-то оно… На убийство это похоже, дядя.

— Я понимаю.

— А точно ли это бешенство? Может, доктор ошибся?

Григорий Тимофеевич серьезно сказал:

— А ты подумай сам. Началось с появления дикой волчьей стаи, потом — падёж скота, кошки стали дохнуть, до людей очередь дошла… Ты по лесам часто ходишь — видел что-нибудь… странное?

Он выжидательно посмотрел на племянника. Тот помялся:

— Да, видел.

— Что же?

— Мёртвых лисиц. Один раз на целый выводок наткнулся: лиса-мать, лис-отец, и лисята. Все мёртвые, у норы. Я ещё подумал — от какой-нибудь своей болезни померли, или тухлого поели, или ягод волчьих… Да мало ли что.

Григорий Тимофеевич посидел ещё, потом поднялся.

— Пойду подниму старика Иосафата. А ты, будь добр, приготовь ружьё и припасы. Может, с первого раза не попадёшь, может, несколько раз стрелять придётся…

* * *

Стрелять, однако, не пришлось ни разу.

Они всё сделали правильно. Иосафат, поворчав для порядка, оделся потеплее, взял фонарь и пошёл на конюшню. Принёс длинную палку с петлёй на конце. Потом подошли к сараю, где содержали собак; теперь там оставался один Полкан.

Вошли.

Полкан спал в углу, свернувшись калачиком. Проснулся, взвизгнул от радости и кинулся к Пете. Короткая цепь натянулась, Полкан встал на задние лапы, забил передними в воздухе.

— Ну-ну, успокойся, — сказал Петя.

Иосафат, уже знавший подробности, поджал губы:

— Может, он ещё и не заразный. Может, дохтур-то ошибся. Видел я, как у него, у дохтура этого, руки-то тряслись. Должно, зашибает крепко. А таким дохтурам верить нельзя. Вот в прошлом годе один тоже приезжал в Вёдрово, так он…

— Полкан, лежать! — приказал Петр.

Пёс послушно лег.

Пётр вытянул руку и сделал ею круг в воздухе. Полкан и этот фокус знал: перевернулся через спину. Пётр вздохнул:

— Ладно. Надо дело делать. Я отстегну цепь, а ты уж, сделай милость, изловчись — петлю на шею накинь. Да фонарь поставь пока — мешать будет.

— А может, Полкан сам пойдёт?

Петр молча наклонился к Полкану, отстегнул карабин, опасливо пряча руки.

— Надевай! — сказал он Иосафату.

Но старик замешкался. Протянул палку, Полкан оскалился и внезапно прыгнул к выходу, проскочив между Петром и Иосафатом. Фонарь упал, горящее масло вылилось на солому, растеклось. Солома вспыхнула. Огонь мгновенно охватил дверной косяк. Пётр, не растерявшись, вытолкнул Иосафата в открытую дверь, прыгнул следом.

Иосафат упал в грязь и принялся кричать дрожащим голосом:

— Пожар! Пожар!

Всё произошло так быстро и неожиданно, что Пётр на какое-то время забыл о Полкане.

Из господского дома стали выскакивать дворовые — сначала девки и бабы, потом и несколько мужиков — кучер, конюх, работники, слуги. Привезённый из Москвы повар-француз, живший в отдельной комнате, распахнул окно и закричал:

— O mon Dieu! Je suis etonne! Il faut eteindre!..[10]

Окончание фразы потонуло в рёве огня, охватившего весь сарайчик. Выбежал Григорий Тимофеевич в ночном колпаке, и приказал мужикам окапывать землю вокруг пожара, а бабам — таскать воду вёдрами. Вёдра помогали плохо, а окапывать не давал палящий жар. К счастью, псарня стояла особняком, и огонь в безветрие не мог перекинуться на другие строения; задымилась, было, стена конюшни, но её быстро залили водой. Лошадей, однако, стали выводить на воздух.

— Где Полкан? — спросил Григорий Тимофеевич метавшегося между бабами и мужиками Петю.

— Сбежал! — на ходу ответил Петя, кидаясь к пожарищу с багром наперевес.