Брайан Стэблфорд - Ангел боли

В ходе таких дискуссий Таллентайру удавалось искусно игнорировать рассказанное ему Пелорусом о настоящей истории мира как недостоверные выдумки, но он упорно продолжал верить в материальность собственного противостояния Харкендеру в инфернальном театре Зиофелона, склоняясь к мнению, что это был своего рода их общий сон.

Харкендеру оставалось только восхититься упорством Таллентайра в споре, но он не понимал, что мешает ему продвинуться в этом вопросе на шаг дальше и прийти к заключению, что любой опыт является просто общим сном, и то, что он называет «обычным эмпирическим путем», является просто гранью этого единства. Но тогда, подумал Харкендер, Таллентайру пришлось бы прийти к ужасной правде — которую в своих размышлениях позорно избегал и Декарт — что он может быть жертвой некого коварного демона, который в любой момент может перестать поддерживать принятое явлениями обличье.

Наконец Харкендер понял, что позиция Таллентайра не так уж негибка, как ему казалось; Скорее, она проистекала из роли, которую ему приходилось играть — роли адвоката Дьявола. Скептицизм баронета проявлялся не сам по себе, но в контексте его непрекращающейся дискуссии, в которой Лидиард занимал противоположную сторону на весах спора.

Именно Лидиард, а не Таллентайр, предлагал двинуться дальше по пути предположений, которые Таллентайр встречал скепсисом и критикой. Таллентайр не собирался мешать зятю строить гипотезы, и отлично знал, что рассматриваемые вопросы не имели ничего общего с научной точностью, но должен был проверять аргументы на прочность. Он считал, что если воображение является единственным инструментом, которым можно разрешить данные вопросы, то его задача — обращаться с ним как можно более ответственно и предусмотрительно. Обсуждаемые вопросы были слишком важны, чтобы просто отклонять или забывать о них.

Таллентайр и Лидиард надеялись, что совершенное ими в 1872 году, станет окончанием всех проблем. Они знали, что сущности, участвовавшие в той истории, чем бы они ни были на самом деле, и сколь ни были бы сильны, веками оставались в бездействии, — а теперь, возможно, успокоятся навсегда. Будучи крайне рассудительными людьми, они нисколько не интересовались возможностью, тщательно лелеемой еретиками ордена святого Амикуса и другими, что власть Демиургов позволит создать Рай на земле. Все их надежды, как и надежды Глиняного Человека, касались тех усовершенствований, которые люди могут совершить сами, они хотели от Демиургов только одного — чтобы те оставили их в покое. Но оба они понимали, что одной надежды может быть недостаточно. Они знали, что история могла и не завершиться, и собирались встретить проблему пробудившихся Демиургов так храбро и мудро, как только возможно.

Кто-то послабее мог бы заключить, что Демиурги были так могущественны, а люди так слабы, что невозможно продумать какой-то разумный план действий перед лицом Акта Творения, но Таллентайр и Лидиард были о себе лучшего мнения. Однажды им уже удалось вмешаться в дела жестоких ангелов, и они остались убеждены в собственной важности и необходимости, несмотря на то, что на двоих не приходилось ни крохи магической силы.

Таллентайр с удовольствием полагал вслед за Альфонсо Мудрым Кастильским, что, присутствуй он при Сотворении мира, то смог бы дать Богу пару неплохих советов. И если с Творением что-то не так, то, каким бы незначительным ни был эффект, ему доставало честолюбия искать такой встречи. Харкендер не мог винить его в этом, учитывая, что его собственное затянувшееся существование, с его точки зрения и точки зрения его хозяина и покровителя, играло ту же самую роль. Не только тщеславие позволяло Лидиарду и Таллентайру рассчитывать, что в один прекрасный день они станут советчиками ангелов, и не тщеславие подсказывало Харкендеру, что он должен прислушаться к любому выдвинутому ими предложению, чтобы передать его Зиофелону.

Так что Таллентайр и Лидиард продолжали — несколько бессвязно, но весьма серьезно — играть в догадки, что бы могли сделать ангелы, наблюдающие за землей, и что должны сделать сведущие люди. Корделия не всегда присутствовала при этих разговорах, но ей всегда рассказывали об их итогах.

Харкендеру было легко отслеживать ход игры и добавлять к этим выводам собственные предположения на благо Зиофелона. Это был довольно странный и занятный способ определять судьбу мира — если, конечно, именно в этом заключалась задача.

Задолго до того, как он начал черпать вдохновение во взглядах Таллентайра и Стерлинга, он сформулировал собственное мнение насчет интересов и предполагаемых будущих действиях пробуждающихся ангелов. Его источники информации, конечно, несколько отличались. Он не больше, чем они, доверял написанному в «Истинной истории» Глиняного Человека, но как попытку понять и аллегорически изобразить истинную природу мира он ценил её гораздо больше, чем Таллентайр. Кроме того, на его счету был собственный опыт пророческого озарения — первые заигрывания с Дорогой Боли, которые связали его с Зиофелоном.

Харкендер понимал, что Зиофелон, возможно, никогда не заговорит с ним напрямую о сущности своей природы, материи, силы и намерениях. Он старался расстраиваться из-за этого не так сильно, как Лидиард из-за издевательской маскировки его хозяина под египетскую богиню Баст. Как бы тщательно он ни пытался принять рациональность такой таинственности, он с трудом удерживался, чтобы не согласиться с Лидиардом, который считал, что ангелы так же неуверенны и боязливы, как люди. В конце концов, было вполне возможно, что Зиофелон действительно до конца не понимал, к чему привели перемены, связанные с прогрессом вселенной.

Возможно, предполагал Лидиард, природа падших ангелов оставалась такой же тайной для них самих, как для людей — природа человека. Возможно, они также были подвержены кошмарам и снам, которыми не могли управлять и значение которых было им непонятно. Возможно, они так же рассуждали о своей природе, как Декарт рассуждал о своей, и обнаружили, что не могут до конца разобраться в том, кто они такие.

Таллентайр, как следовало предположить, находил эту идею привлекательной.

«Наука, — сказал однажды Таллентайр, — это карта материального мира, которая может быть отчасти несовершенна, отчасти неисправима, но, в любом случае, она очерчивает для нас формы земли и мира и направление их истории. Несмотря на все свои погрешности, это очень полезная карта. Но когда мы смотрим на самих себя глазами картографа, нам трудно что-то изобразить. К несчастью, декартовский образ интеллектуального духа внутри телесного механизма непоследователен, но нам нечего поставить на его место. Мы обладаем самосознанием, но не имеем четкого представления о том, что является сознанием и одновременно его объектом.