Иван Панкеев - Копья летящего тень

Сердобольные соплеменники оттащили Хамрави в тень, и как только он пришел в себя, я заставил его встать и, пройдя через западную часть Мемфиса, находящуюся во владении бога плодородия и покровителя некрополей Сокара, затеряться среди многочисленных чужеземцев… Чем дальше уходили мы от храма Пта, тем спокойнее становилось на душе. Бредут там жрецы за увенчанным золотым диском черным быком, и путь бредут. У них свои тайны, у нас свой путь.

«Прорвемся!» — облегченно вздохнул я, и вздох этот совпал со вздохом Хамрави.

Да, именно это мне и приснилось. Но что-то еще смущало, что-то непривычное, новое — как новая вещь в доме, на которую первое время натыкается взгляд; как только что вставленный зуб; как перстень, еще не породнившийся с пальцем. Откашлявшись, я еще раз взглянул на жену. Какие-то странные фантазии мешали сосредоточиться. Пока смотрел в окно, на стену, на кипу газет, все было нормально. Переводил взгляд на Людмилу, и перед глазами снова воцарялся невысокий мостик над каналом, по которому мы обычно ходили к метро, только теперь он покачивался, прогибался и, наконец, медленно оседал в воду.

— Ты через мост пойдешь? — спросил я, сам не зная, зачем.

— Естественно, — ответила она, — а тебе что, у тебя же сегодня выходной — воскресенье.

— Я с тобой выйду, сигареты кончились, — сказал я первое, что на ум пришло.

— Сигарет я вчера купила, целый блок, «Ява», — произнесла она с некоторым укором: мол, вот я как забочусь, а от тебя никакой благодарности.

— А… А мне еще обещали, в киоске на углу, — стал я выкручиваться, — неудобно же: сам просил, обещали, и вдруг не выкупить, ведь больше не принесут…

— Ну, дело хозяйское. Или… — она подозрительно и в то же время лукаво посмотрела на меня, — или ты ревнуешь? Но в такую рань в воскресенье свидания никто не назначает. Разве уж прямо на работе, в библиотеке.

Она ушла одеваться, а я, вытирая чашки, предался размышлениям о странностях человеческой психики: египтянка какая-то, да еще и в продолжение — бредовый сон с этими, как их, с дезоксирибонуклеиновыми кислотами. Из размышлений меня выдернула Людмила.

— Готов, рыцарь?

— Готов, ваше величество, — попытался я ответить как можно беспечней.

По дороге я всячески пытался тянуть время: то шнурок вдруг «развязался», и я возился с ним целую минуту, то спички «не зажигались», то объявление на стене «привлекало внимание», то вдруг начинал шарить по карманам в «поисках» ключей, хотя знал, что они там же, где и деньги — в кошельке.

К мосту мы подходили как раз в тот момент, когда он на наших глазах стал оседать и рухнул в канал, взбаламутив воду. Мы стояли шагах в тридцати и не могли оторваться от осколков красного кирпича, ржавой арматуры, — от того, что только что было прелестным дугообразным мостиком, который между собою мы называли «горбатым».

— Кошмар какой! — выдохнула наконец Людмила и тут же со свойственной ей уверенностью изрекла буквально поразившую меня фразу: — Если бы ты не валандался со своими шнурками, я бы успела проскочить!

— У тебя что, крыша поехала? — не выдержал я. — Свечку поставь, что не загудела. И вообще — позвони на работу и скажись больной, все равно в вашей библиотеке по воскресеньям пять ненормальных в зале сидят.

— Сам ненормальный, — беззлобно ответила она и, еще раз оглянувшись на бывший мост, без которого канал стал широким и голым, констатировала: — Кошмар!

Вернувшись домой с блоком «Беломора», я тут же позвонил Анатолию: мол, как Ольга, как гостья…

— Да странная она какая-то! — недоуменно воскликнул его голос на том конце телефонного провода. — Чуть не до утра стояла на коленях, уставившись в окно. У нас двери, ну, ты знаешь, со стеклами, все видно. Я два раза вставал ночью — она все в той же позе. Ну, думаю, кто их знает, этих египтян, может, молится так. А ближе к утру слышу — стонет. Ну, думаю, привет, домолилась, этого мне только не хватало! Халат накинул, и туда. Дверь тихонько приоткрываю — стоит на коленях, раскачивается, глаза закрыты и постанывает. Ну, что делать? То ли прихватило, то ли в экстаз вошла. И окликнуть нельзя — получается, вроде подглядывал, и уснуть нельзя — а вдруг ее кондратий хватит? Я, значит, воду в туалете спустил, на кухне холодильником похлопал, посудой позвякал, выхожу в коридор — стоит. Спасибо, говорит, за гостеприимство, мне пора на самолет. Ну, у меня, понятно, челюсть отпала. Чаю, говорю, хоть попей, а я тем временем такси вызову, какой аэропорт? А она, представляешь, говорит: это теперь не важно, спасибо мол. Ну, и слиняла. Лифт только загудел, и привет. Ольга ни за что потом обругала, как будто я ее силком должен был кормить. Шеф еще завтра привяжется — куда дел?

Через два часа позвонили из библиотеки, сказали, что Людмила упала со стремянки и сломала ногу. Слава Богу, хоть запомнили номер больницы, в которую ее увезли накладывать гипс.

С тех пор прошло два месяца. Все нормально, если бы не эта странность: посмотрю на кого-нибудь, и сразу представляется, что человека ждет. Никогда не думал, что от этого можно так уставать. Неужели она действительно успела отомстить, жрица египтянская?! Ничего, даже если не пройдет, искать ее не стану — научусь не смотреть на людей, и всего-то. Лишь бы он меня еще раз не нашел, как его там, Нитагор египетский.

А детей мы с Людмилой решили не заводить больше. После того, как дочка месяц назад объявила, что они с каким-то там Виталиком узнавали — оказывается, в некоторых случаях расписывают и в шестнадцать лет.

Жену, конечно, сразу заинтересовали эти «некоторые обстоятельства», а я почему-то спросил лишь:

— А он не египтянин, Виталик твой?

— Ну ты, па, даешь! — не то восхищенно, не то возмущенно, отреагировал мой ребенок. — Своих, что ли, мало?

— Ну и с Богом, — вздохнул я облегченно под недоуменным взглядом жены. — Веди знакомить, только лучше в воскресенье, а то в субботу я занят, «мальчишник» там у нас намечается.

И специально для Людмилы уточнил:

— Деловой! Кооператив сколачивать будем. Сама видишь — свадьба грядет, расходы, внуков растить надо, а у этих откуда деньги? Они ж не о будущем думают, а о настоящем. Как будто будущее кончилось.

— Ну ты, па, даешь! — на сей раз определенно одобрительно отреагировала дочь, заглядывая мне в глаза.

А глаза у нее, надо сказать, мои — зеленые, «кошачьи». Утонуть в них, конечно, не утонешь, но посмотришь — и весело становится.

— А чего для будущего-то надо? — подначивает она, видя, что нравоучений по поводу их ненормальной свадьбы с моей стороны не последует.

— Ну-у, — начинаю я мямлить и вдруг философски изрекаю, — во-первых, само по себе будущее, во-вторых, человек для этого будущего.