Нэнси Коллинз - Дюжина черных роз

— Что мне делать? — вопрошал он Деву Марию. — Чего хочет от меня Господь? Я был свидетелем Его суда — но я в смятении. Должен я помочь этому созданию или уничтожить его? Как мне узнать волю Его? Святая Мария, Матерь Божия, Невеста Небесная — дай мне знак! Утри слезы, потеки кровью — сделай что-нибудь! Что угодно!

Фреска безмятежно улыбалась ему, как было каждый день двенадцать лет подряд, и ничего не говорила, как и в каждый из этих долгих дней.

— Отец Эймон?

Он обернулся на голос незнакомки, и сведенные мышцы взвыли от резкого движения. Очнувшись, он выглянул в цветной витраж окна — уже наступали сумерки. Он повернулся к гостье, пытаясь не кривиться от боли. Мышцы шеи и плеч закаменели так, что буквально было слышно, как они скрипят.

Неизвестная стояла у ближайшей не перевернутой скамьи, тяжело опершись на нее. Хотя женщина изначально была бледна, что-то ему сказало, что она даже для нежити выглядит нездоровой.

— Вам нехорошо, святой отец?

— Нет, ничего. Простите. Я забылся в молитве. Но вам не следует ходить!

— Трудно было бы с вами не согласиться, — хмыкнула она, отодвигаясь от скамьи. — Но терпеть не могу находиться в клетке. Чувствую себя от этого беспомощной.

Отец Эймон поднялся на ноги, скривившись от боли, когда стало восстанавливаться кровообращение в ногах. Будто на его конечности напала армия бесенят с булавками.

— Я видел вашего друга. Он велел вам не тревожиться — он все сделает.

— Клауди — отличный мужик. Надеюсь только, он не напорется на горилл Эшера. Этот гад уже знает, что в Черной Ложе меня не было. Иначе Синьджон вышвырнул бы меня после первой же гранаты. А Эшер не забывает и не прощает. Я убила его юницу и похитила его невесту. Он моей крови хочет даже больше, чем крови Синьджона.

— Откуда вы все это знаете?

— Назовем это внутренним голосом, — сухо засмеялась она, стукнув себя кулаком в грудь. — Ко мне взывает его кровь, и не откликнуться на зов, не пойти в его твердыню — это забирает те немногие силы, что у меня остались.

— Вам необходимо лечь — вы выглядите как разогретый труп.

Она засмеялась и поправила пальцем очки на переносице. На удивление человеческим жестом.

— Вы умеете сказать девушке комплимент, святой отец. Нет, я лучше побуду с вами — если вы не возражаете. — Она оглянулась, замечая треснувшие витражи, перевернутые скамьи, слои пыли. — Уютно у вас тут. Давно вы здесь?

— Двенадцать лет.

Она кивнула про себя, будто отвечая на собственный вопрос.

— Гм... вы только не поймите меня неправильно, святой отец, — но вы настоящий священник?

Эймон сам удивился собственному смеху.

— Нет, я не обижаюсь — я понимаю, почему вы спрашиваете. Но я действительно священник. Окончил семинарию в 1959 году. — Он поднял глаза на распятие, потом посмотрел на гостью. — Простите, если вопрос слишком личный, но вы были религиозны, когда... ну, до того, как...

— До того, как стала тем, что я есть? — Она задумалась на долгую секунду, потом покачала головой. — Кажется, нет. В том смысле, что ее семья была религиозна, как любой средний американец — то есть не слишком сильно.

— Ее? Это была не ваша семья?

— Это сложная история, святой отец. Видите ли, в 1969 году вампир по имени Морган заманил и изнасиловал семнадцатилетнюю девушку. Сделав свое дело, он выбросил ее из машины на полном ходу голую на улицы Лондона. Ее нашли и доставили в больницу, где она не умерла, а впала в кому. Очнувшись через девять месяцев, она заметила, что переменилась. Она уже не была человеком, но, поскольку ей так и не пришлось умереть, нежитью она тоже не стала. Она оказалась единственной в своем роде: могла ходить при свете дня, могла питаться отрицательными эмоциями окружающих и управлять, ими. Однако эти чудесные способности не дали ей счастья: ей, понимаете ли, не нравилось быть чудовищем. Она изо всех сил старалась не поддаваться поселившейся в ней жестокости и кровожадности. Даже пыталась создать себе семью — своего рода. Только время от времени она срывалась. И потому она посвятила свое существование охоте на того вампира, который лишил ее человеческой сущности, чтобы заставить его заплатить за это.

— И... и она его нашла?

— Нашла, нашла. — Смех ее прозвучал шорохом сухой листвы. — И открыла для себя, что ее любимая пища — кровь вампиров.

— И чем это кончилось?

Незнакомка пожала плечами и криво улыбнулась:

— Пока еще не кончилось, я надеюсь. Ладно, хватит обо мне. Кто такой этот святой Эверхильд?

— Не уверен, что таковой еще существует. Его вычеркнули из святцев где-то в период Второй мировой. Был он ранним английским мучеником, которого викинги разрубили на куски и скормили стаду диких кабанов. Считается, что эти кабаны en masse побросались с обрыва в Северное море. Кажется, он был покровителем свинопасов. Может быть, его выбрали за сходство его мученичества с рассказом о том, как Иисус изгнал беса по имени Легион.

— А что за история у этой церкви? Зачем ее построили на территории Своих?

— Этого я не знаю. История прихода скрыта завесой тайны. Документов о строительстве и освящении церкви нигде нет, но слухи и мифы о ней ходят уже больше ста лет. Говорят среди прочего, что ее воздвигли как вызов силам зла. У этого прихода та репутация, что назначенные сюда священники и монахини постоянно исчезали. Иногда предполагается, что Святой Надзор нарочно посылал сюда самых неудобных, еретически настроенных клириков. Единственное, что я точно знаю, — церковь была оставлена где-то в годы Великой Депрессии.

— Так что же здесь делаете вы?

Отец Эймон моргнул и нервным движением вытер губы. Ему уже всерьез хотелось выпить. Он глянул на статую Девы, потом снова на неизвестную. Глубоко, со стоном вздохнув, он опустился на скамью рядом с ней.

— Это долгая история.

— Время у нас есть.

Глядя в зеркальные очки неизвестной, он видел двойное отражение того, чем он сегодня стал. Наверное, пришло время, после всех этих лет, рассказать все как было.

— Родителей своих я не знал. Моя мать умерла очень молодой от ревматизма. Мне тогда было три месяца. Отец погиб в уличной аварии, когда мне было четыре года. Тетка и дядя мои были хорошие люди, я полагаю, но были стары и бездетны. Они не знали, ни как ко мне отнестись, ни что со мной делать — кроме как пристроить к работе у себя на ферме.

Они меня не били, не обижали — во всяком случае, не больше, чем в те годы считалось нормальным. Но они не были людьми эмоций — даже со мной, даже друг с другом. Как я уже говорил, они хорошо со мной обращались, но я так и оставался дальним родственником. Подросши, я оказался хорошим учеником — способным и усердным. Но мне было трудно с кем-нибудь сойтись. Мои тетя и дядя не танцевали, не слушали музыку, никак не развлекались. Но они ходили к мессе. И там я встретил отца Раймонда.