Дом на краю ночи - Уильям Хоуп Ходжсон

Некоторое время спустя на корабле дали знать, что все готово, и мы в свою очередь взялись за веревку; когда мы вытащили канат на утес, к его концу был привязан большой мешок из просмоленной парусины. В нем мы нашли корпию, бинты, мазь и еще одно письмо, в котором говорилось, что сейчас хлеба у них нет, но они пекут его и пошлют нам, как только вынут каравай из печи.

Кроме лечебных принадлежностей и письма моряки положили в мешок несколько свернутых в трубку листов бумаги, с дюжину гусиных перьев и чернильницу из рога. В конце своего послания они очень убедительно просили сообщить им хоть что-нибудь о большом мире, от которого они были отрезаны более семи лет — столько времени им пришлось провести на застрявшем в тине плавучего континента судне. Еще они сообщали, что на судне их двенадцать человек, в том числе три женщины, одна из которых приходилась женой капитану, погибшему ужасной смертью вскоре после того, как корабль запутался в водорослях и морской траве. Вместе с капитаном погибла и половина команды; все они стали жертвами гигантской каракатицы, напавшей на них в тот момент, когда они пытались освободить корабль от проклятых водорослей; после этого оставшиеся матросы зашили досками все бортовые иллюминаторы и переделали корабельную надстройку для защиты от каракатиц и «людей из моря», как наши корреспонденты называли морских дьяволов, так как без этого ни один человек, находящийся на палубе, не мог чувствовать себя в безопасности ни днем, ни ночью.

Что касалось нашего предложения прислать пресной воды, обитатели корабля ответили, что не испытывают недостатка ни в воде, ни в продовольствии; последнего у них был очень большой запас, так как судно вышло из Лондона, имея на борту смешанный груз, немалую часть которого составляли самые разнообразные продукты. Эта новость особенно нас обрадовала; полагая, что теперь мы избавлены от необходимости беспокоиться о количестве наших съестных припасов, я удалился в палатку для написания ответа, в котором позволил себе упомянуть, что мы здесь питаемся довольно скудно; в глубине души я надеялся, что столь прозрачный намек побудит экипаж корабля прибавить что-нибудь к хлебу, который мы у них просили. Кроме того, я припомнил и описал самые заметные события, происшедшие в мире за последние семь лет, присовокупив к этому краткий отчет о наших собственных приключениях. Закончил я описанием ночного нападения морских дьяволов, после чего задал обитателям корабля несколько вопросов, подсказанных мне любопытством и страхом перед многочисленными опасностями плавучего континента.

Я писал это письмо, сидя на пороге палатки, откуда мне было хорошо видно, как боцман с помощью остальных матросов заводит большой канат за огромный валун, вросший в скалистую почву в десятке саженей от подветренного края утеса. Он сделал это очень тщательно, дополнительно оклетневав конец полосками парусины в тех местах, где камень был слишком острым и мог перетереть пеньку. К тому моменту, когда я закончил писать, канат был привязан к скале словно к причальной тумбе, а на край утеса, которого он тоже касался, боцман уложил обернутый парусиной батенс, чтобы канат не перетирался.

Письмо, как уже сказал, было готово, но, когда я собирался отдать его боцману для отправки на судно, он сказал, чтобы прежде я сделал приписку, в которой сообщил бы обитателям корабля, что конец большого каната закреплен и что они могут начать натягивать его в любой удобный для них момент. И после этого письмо было уложено в клеенчатый мешок и отправлено при помощи тонкого линя, который обитатели корабля стали выбирать по нашему сигналу.

Мы так увлеклись нашими делами и были так взволнованы предчувствием близких перемен в нашем незавидном положении, что не замечали течения времени и пропустили обед; вскоре, однако, голод дал о себе знать со всей решительностью, и боцман призвал нас поскорее приготовить что-нибудь поесть; впрочем, одного человека он все же отправил на край утеса наблюдать за кораблем на случай, если оттуда дадут какой-нибудь знак. Не успели мы приступить к трапезе, как наш наблюдатель крикнул, что с корабля сигналят белой тряпкой.

Мы тотчас бросились к краю утеса, чтобы поскорее выяснить, что хотят сообщить нам наши друзья; благодаря переговорному коду, присланному нам в первом письме, мы быстро расшифровали послание: обитатели корабля велели нам выбирать линь. Едва ухватившись за малый канат, мы сразу поняли, что к его концу привязано что-то большое, постоянно застревавшее в траве; воодушевленные мыслями об обещанном нам настоящем хлебе, мы удвоили усилия и вскоре вытащили посылку на утес. Это действительно оказался хлеб, аккуратно уложенный внутрь длинного рулона парусины, сквозь который была пропущена и веревка; передний и задний концы рулона были стянуты штертами, так что образовались своего рода конусы, благодаря которым посылка меньше застревала в путанице водорослей и травы. Развернув рулон, мы обнаружили, что намек, который я допустил в последнем письме, не остался без внимания: кроме свежеиспеченного хлеба внутри оказалась вареная ветчина, голландский сыр, две заботливо завернутых в мягкую ткань бутылки портвейна и четыре фунта прессованного табака в плитках. Это неожиданное богатство привело нас в восторг; в едином порыве мы обратились к краю утеса и принялись махать руками, чтобы выразить свою благодарность находящимся на корабле дарителям. Они тоже помахали нам в ответ, после чего мы вернулись к прерванной трапезе, которую, кстати сказать, весьма украсили полученные нами деликатесы.

Здесь я должен упомянуть, что кроме лакомств в мешке была еще одна вещь, а именно — письмо, составленное в весьма изысканных выражениях и написанное, как и предыдущие послания, аккуратным женским почерком, из чего я заключил, что одна из трех находившихся на борту женщин взяла на себя обязанности писаря. В письме были даны ответы на некоторые мои вопросы, в частности, насколько помню, в нем говорилось о возможной природе странных воплей, предшествовавших атакам морских дьяволов. Обитатели корабля слышали их перед каждым нападением и в конце концов пришли к выводу, что это, вероятно, что-то вроде сигнала общего сбора или призыва к штурму, однако, кто или что подает этот сигнал, им выяснить не удалось, ибо «люди из моря», даже тяжело раненные в бою, не издавали никаких звуков; от себя добавлю, что мы так и не узнали, каков был источник заунывного воя, от которого даже у самого смелого человека мороз бежал по спине. За все время нашего пребывания на острове зловещий плавучий