Сергей Арбенин - Собачий род

— Надо бы вам осину подсушить, — сказал Григорий Тимофеевич. — Разложите костёр под стволами.

Демьян Макарович, поднявшийся вместе со всеми, сказал, проходя мимо:

— Не мешай, барин; мы уж тут сами сообразим, как надо.

Григорий Тимофеевич пожал плечами.

— Соображайте. Только Феклушу я вам больше тронуть не дам.

— Это как? — насупился староста.

— Да вот так. Не дам — и всё.

Староста нагнул голову, глядел, как давеча, исподлобья, зверем. Да и другие мужики, столпившиеся за старостой, смотрели на барина неласково.

— Демьян Макарыч, — прямо обратился к нему Григорий Тимофеевич. — Ещё раз повторяю, — пожалейте Феклушу.

Феклуша, услыхав, стала возиться под дерюжкой, — пробовала встать. Мужики обернулись на неё. И вдруг низенький Фрол выскочил вперёд:

— А и правда, мужики! Замучаем девку до смерти, а огня так и не добудем! Грех! И потом — исправник наедет, дознания, — и нас замучат.

Взгляд Демьяна погас. Он посмотрел на Феклушу, на Фрола. Сдвинув шапку, почесал затылок.

— Однако как же без девки… Сосну держать надо.

— А вот пусть дед и держит, — сказал Фрол и показал глазами на мерцавшую в полутьме неподалёку белую рубаху Суходрева, бормотавшего уже невесть что.

— Это дело, — вмешался Пахом. — Дед всё это затеял, — пусть сам и отдувается. Посидит на сосне, да позовёт святителей.

— А ну как оземь хлопнется? — сказал Демьян Макарыч.

— Не хлопнется, — мрачно сказал Пахом. — Он жилистый, и жить хочет. А что такое грех — давно уже забыл, если и знал…

— Точно! — обрадовался Фрол. — Тащи колдуна на сосну! А чтоб не упал — можно его вожжёй привязать.

Суходрев пробовал сопротивляться, но его подняли на руки, посадили верхом на сосну и приказали молиться громче.

Остальные взялись за вожжи. Демьян сказал:

— Ну, дед, давай, зови огня! Тащи, ребята!

Сосна взвизгнула, и быстро-быстро заходила по осине. Вожжи, натянутые, как струны, запели.

— Наляжь, робя! — закричал Фрол.

Дед каким-то чудом держался на стволе, широко расставив ноги. Бороду его сносило ветром то взад, то вперёд.

— Ох! — охнул он и стал выкрикивать непонятное: — Вертодуб! Вертогон! Трескун! Полоскун! Регла! Бодняк! Авсень! Таусень! Два супостата, смерть да живот!..

Бревно ходило все быстрей и быстрей, Суходрев летал, как птица, и от бесконечного этого полета ему стало чудиться, будто и впрямь над ним кружат крылатые чёрные волки, а потом прямо перед ним оказалась громадная седая волчица. Она сидела на бревне ровно, прямо, будто и не было бесконечного качания, и не мигая, лучистыми глазами смотрела на Суходрева.

— Сгинь, пропади, собачья смерть! — завопил старик. — Приди, приди собачий бог!

И тотчас же синий дым вдруг повалил из-под ног Суходрева. Сначала тонкой струей, еле заметной в свете костров, потом — всё гуще, ядовитей…

Старик внезапно изловчился и спрыгнул с сосны:

— Чую, чую живой огонь!

И повалился в траву.

Мужики побросали вожжи; подростки, стоявшие наготове с кусками бересты, пучками соломы, кинулись под бревно, стали дуть.

И внезапно взметнулось в низкое тёмное небо ослепительно белое пламя.

К лугу из лесу бежали полуголые бабы, вопили что есть силы; Марфа колотила ковшом в заслонку. Мужики громко кричали, и кто-то пробовал было даже плясать.

Быстро похватали запасённые смолистые ветки, посовали в живой огонь. С факелами кинулись к соломенной маре. Солома подмокла, не загоралась. Казалось, мара фыркала белым дымом.

Потом разворошили солому, подожгли.

Огонь взметнулся и стал реветь. Народ отскочил, Марфа, доведённая до исступления, чуть сама не кинулась в огонь, — бабы её удержали, но растрёпанные космы она себе всё же подпалила. Её оттащили подальше, кинули рядом с Феклушей.

Григорий Тимофеевич с любопытством наблюдал происходящее, слегка отстранясь от костра, чтобы свет не мешал смотреть.

Вот полетели наземь коровьи черепа. Вот огонь уже лизнул чёрную голову мары.

Григорий Тимофеевич отвернулся и вдруг заметил возле горевшей сосны странную тень. Кто-то высокий, чёрный на фоне огня, наклонялся над лежавшим Суходревом.

Григорий Тимофеевич, повинуясь внезапному порыву, чуть не бегом кинулся к старцу.

Подбежал, присел, поднял голову Суходрева. На него глянули остекленевшие глаза, а лицо старика было белее снега.

Григорий Тимофеевич в ужасе оглянулся: громадное мохнатое существо, стоявшее в двух шагах от него, вскинуло руки, закрывая лицо.

И внезапно присело, опустило голову, встало на четвереньки, мгновенно став похожим на гигантского кудлатого пса.

Пёс повернулся и побежал к черневшей неподалёку кромке леса.

Григорий Тимофеевич, открыв рот, глядел ему вслед, пока пёс не скрылся под елями. И только спустя минуту, опомнившись, закричал:

— Ребята! Суходрев помер!..

И тут же заметил по ту сторону горевших брёвен большую серебристую волчицу. Она улыбнулась, прищурив жёлтые глаза и слегка оскалившись. И внезапно прыгнула вверх. Григорий Тимофеевич не успел толком её рассмотреть; ему показалось, что большая тень промелькнула над ним и растворилась в надвигавшейся ночи.

И откуда-то из-под облаков сиротливо и надтреснуто пропел охотничий рог. Тёмные тени пронеслись над лугом, уносясь к горизонту. И далекий голос Дикого Охотника пролаял:

— Der stiller Abend! Meine shone Heimat! Nach Hause, mach rasch!..[9]

* * *

Черемошники

На этот раз Бракин подготовился основательно. Он сидел в своей мансарде за столом в тёмном пуховике, карманы которого оттопыривались. На столе перед ним лежала бандитская трикотажная шапочка чёрного цвета.

Бракин ждал. И как только услышал топоток на лестнице, — встал. В мансарду вкатилась запыхавшаяся Рыжая. Кратко сказала:

— Тяф!

Что означало: очкастого дома нет. Бракин взглянул Рыжей в глаза и всё будто увидел сам. Старика увезли на белой "Волге". Очкастый был при параде: в тёмном, побитом молью костюме, лежалом расстёгнутом пальто; под пальто на пиджаке бренькало несколько медалей.

— Молодец! — похвалил Бракин.

Что означало: ты умница, ты всё сделала правильно. Пойдёшь со мной — будешь на шухере стоять.

Рыжая с надеждой глянула в свою пустую чашку. Облизнулась и почти по-человечески вздохнула. Поняла: угощение — потом, после того, как будет сделано Дело.

Бракин не стал выключать свет: пусть Ежиха поворчит, и пусть думает, будто студент с замашками нового русского не спит — умные книжки читает. Сама-то Ежиха была свято уверена: от книжек весь вред и происходит. И это было не смешно: "Горе от ума" Грибоедова ("Собрать все книги бы, да сжечь!") она не читала. А свой вывод сделала из практического опыта жизни. Кто много читает — к работе негоден. Да и вообще так себе человечишко: никчёмный, глупый, ничего не умеющий.