Дион Форчун - Лунная магия

Я испытал весьма любопытное ощущение, когда мисс Л.Ф. приподняла завесу, чтобы пропустить меня в дверь. Передо мною будто открылась не только физическая завеса, но и некая завеса в моем разуме.

Помещение было мне очень знакомо, хотя и меньше, чем я ожидал. Мне показалось вполне естественным подойти к алтарю и возложить на него руки. Все время, пока руки лежали на алтаре, я ощущал в них легкое покалывание, словно по ним проходил слабый ток.

Зеркало оказало на меня весьма своеобразное воздействие. Я все время видел в нем разные вещи. На мгновение мне показалось, будто передо мною арочный проем, ведущий в другое, более изысканно обставленное помещение. Затем я увидел в нем мой всегдашний храм, где я уже встречал эту женщину.

Затем мисс Л.Ф. велела мне лечь на ложе и принялась описывать мне разные вещи. По мере описания я видел их в зеркале. И наконец, у меня возникло такое чувство, будто я оказался по ту сторону зеркала.

Я забыл упомянуть, что на мгновение занервничал, когда она положила руки мне на виски. Во мне опять всплыло ощущение водоворота. Однако когда я полностью отдался этому довольно приятному чувству, я прошел сквозь зеркало и оказался вместе с нею в храме по ту сторону. И потом я заново пережил с огромной живостью, наслаждением и волнением свой обычный сон. Однако в данном случае, я испытал своеобразное чувство, что я вовсе не выдаю себя за жреца, а являюсь самым настоящим жрецом, и делая то, что я делал, я всего лишь исполнял свою истинную роль в обычном ритуале. Вследствие этого, вместо сновидения, которое завершалось позором, ужасом и отвращением к самому себе, я испытал глубокое удовлетворение, словно каким-то образом раскрылась вся моя жизнь, словно раскрылась некая дверь, ведущая в безбрежные пространства. Так велико было это чувство облегчения и благодарности, что я едва сдерживал слезы. И хотя после я полностью вернулся в свое нормальное сознание, мисс Л.Ф. по-прежнему была для меня такой, какой предстала в моих видениях».

Я, насколько была способна, аккуратно собрала исписанные страницы.

— Благодарю Вас, — сказала я. — Если есть черта, которую я уважаю в людях превыше всего, то это смелость быть честным с самим собой.

— Мне никогда не было трудно быть честным с самим собой, — сказал Малькольм, принимаясь за другую руку. — Моя натура никогда не оставляла мне никаких сомнений насчет того, каков я есть на самом деле. Однако с Вами мне очень непросто быть честным. Теоретически я знаю, что могу говорить с Вами как мужчина с мужчиной, и Вы все поймете. Но на практике мне чрезвычайно трудно иметь дело с такой женщиной, как Вы. Знаете, бывают такие сны, в которых вы взбираетесь куда-то по скалам или идете над пропастью, но в достаточной степени бодрствуете, чтобы понять, что это сон и можно безнаказанно броситься вниз. И когда вы вот-вот готовы ринуться в пропасть, вдруг возникает леденящее душу чувство, что в конце концов это может быть и не сон, а некая опасная реальность. Именно это я и чувствую, когда начинаю общаться с Вами. Я знаю, что все в порядке. Я знаю, что Вы знаете, чего хотите. А потом накатывает внезапный ужас — Боже мой, а что если в этом нет ничего необычного, и мы просто занимаемся ерундой! Честное слово, я холодею с головы до пят.

Во время всего этого монолога Малькольм с совершенно невозмутимым лицом уверенно массировал мои пальцы.

— Вас покинет всякий страх, едва Вы освоитесь с силами, — сказала я.

— Надеюсь, — сказал Малькольм, — так как это очень неприятно. Собственно говоря, — продолжал он, — я полагаю, что избавился от значительной его части, рассказав Вам об этом, ради этого я, собственно, и рассказывал. Надеюсь, Вы ничего не имеете против таких излияний. Вы ведь, как я понимаю, женщина с огромным жизненным опытом. Было время, когда это вызывало во мне неприятие, но теперь я только рад. Согните руки в кистях и пошевелите. Ну вот, теперь они отлично сгибаются.

— Что Вы обычно делаете по воскресеньям? — спросила я, так как Малькольм скорее слонялся на длинном поводке, чем походил на бездомного пса, и я совершенно не хотела, чтобы он торчал здесь весь день до вечера, когда я снова буду готова к работе с ним.

— Я всегда чередовал поездки к жене с подгонкой какой-нибудь незаконченной работы. Теперь — не знаю. Иду гулять в парк, если хорошая погода, а в слякоть могу пойти на концерт — кино меня не интересует. Впрочем, концерты тоже, если на то пошло. Пожалуй, обычно я сажусь за работу, как и в будни.

Нетрудно было догадаться, как уныло тянулась жизнь этого человека. У него не было ничего, кроме работы и долга по отношению к жене, да и тот свелся теперь к минимуму в виде оказания материальной поддержки.

Прогнать его у меня не хватило духу, и я отправила его погулять, пока одевалась и занималась теми немногими делами, которые требовали моего внимания.

Несколько позже Малькольм появился снова и расправился с ланчем с таким явным удовольствием, что я начала недоумевать, чем его кормит квартирная хозяйка, да и кормит ли вообще. Затем я усадила его в большое кресло с пачкой воскресных газет, и там он мирно уснул и проспал до чая. В качестве гостя Малькольм не доставлял никаких хлопот.

— Мне кажется, Вы говорили, что страдаете от бессонницы, — заметила я, когда мистер Митъярд окончательно разбудил его, толкнув чайным столиком.

— Как правило, так и бывает, — сказал он, но не тогда, когда Вы рядом. В таких случаях я всегда засыпаю мгновенно.

— Я могу считать это комплиментом? — спросила я.

— Вполне, — сказал он. — Знали бы Вы, какая это для меня роскошь — чувствовать себя совершенно отдохнувшим.

По такому случаю мы приготовили крепкий йоркширский чай, так как я знала, что наша следующая трапеза состоится очень поздно. Малькольм ел с удовольствием, словно школьник, приехавший домой на каникулы. В глубине своего сердца я открыла слабость к этому человеку, и мне просто нравилось доставлять ему удовольствие. Магия порождает особого рода симпатию между теми, кто занимается ею вместе. И наоборот, если с магией дела плохи, то и межличностные трения достигают высокого накала.

После чая я попыталась развлечь Малькольма болтовней о заметках в воскресных газетах, но он решительно отмел ее. Пустопорожний разговор не имел для него никакой ценности.

— Я хочу задать Вам один вопрос, — сказал он. — Возможно, Вы сочтете, что я сую нос не в свое дело. Разумеется, Вы можете не отвечать, если не хотите, и я не стану делать каких-либо выводов. Собственно говоря, с такой незаурядной личностью, как Вы, выводы, сколько-нибудь близкие к истине, невозможны. Вы однажды упомянули, что обладаете довольно богатым опытом общения с мужчинами. Что Вы имели тогда в виду?