Корнелл Вулрич - К оружию, джентльмены, или Путь, пройденный дважды

На весь город еще падали алые лучи заходящего солнца, но он поймал себя на том, что думает: голубая в лунном свете — когда на небе луна, эта усадьба кажется голубой, а пахнет там розами и соснами…

— Хотите бинокль? — предложил офицер, который был их проводником.

Стивен Ботилье улыбнулся и покачал головой. Нет, подумал он, я и так знаю, какая она вблизи, — а в тайные уголки души через бинокль не подглядывают.

Должно быть, он сказал это вслух: офицер едва не уронил бинокль.

— О, — произнес он, бросив на него странный взгляд, — неужели? Но, насколько мне известно, иностранцев туда не пускают. Это усадьба Мораватов — историческое место.

Стивен Ботилье почти не обратил внимания на его слова. Он нетерпеливо кивнул, точно желая сказать: «Назовите мне мое собственное имя, опишите мне стук моего сердца».

— А вся та зелень, — промолвил он, указывая туда, — от берега до самого верха — это их сады.

— Вы все время на шаг меня опережаете.

«На шаг? — подумал он. — Или на целую жизнь?»

Он задержался на башне, когда все остальные уже пошли вниз. Что-то всколыхнулось в его душе при виде этого белого пятнышка вдалеке. Какая-то тоска, томление, прежде ему не знакомое. Как у скитальца при виде родного дома, как у покинутого влюбленного при виде утраченной любви. Высоко в темнеющем фиолетовом небе стояла единственная звезда — прямо над той усадьбой, яркая, как маяк. «Да, — тихо сказал он, — иду…» — хотя туристы у подножия башни и не думали окликать его.

Они вернулись на каменный причал, и он остановился, глядя, как его спутники гуськом забираются в баркас.

— Идете, мистер Ботилье? — окликнул его офицер, когда все уселись.

Он покачал головой и слегка улыбнулся.

— Нет, — ответил он, — остаюсь.

Офицер решил, что понял причину.

— А… ясно, — сказал он; затем подошел ближе, подмигнул ему и зашептал фамильярно, как единомышленнику: — Небось, надоели вам эти экскурсии хуже горькой редьки. Ничего удивительного. Спросите Таню, на главной площади, там у двери медведь на цепи сидит — не промахнетесь. Попозже, может, и я подойду. Только не забудьте — отплываем с рассветом.

Стив молча посмотрел на офицера, точно тот говорил на чужом языке.

Тихо застучал мотор, и баркас заскользил прочь по водной глади — огни города отражались в ней, как в черной лакированной коже. Стивен глядел ему вслед, пока ночь и открытый океан за волноломом не поглотили красный фонарь на корме. Потом повернулся и зашагал обратно в город, который увидел сегодня первый раз в жизни.

Ноги несли его туда словно по собственной воле; он походил на человека, идущего во сне. Он не замечал ни шума, ни огней, ни вечерней толпы вокруг. Его невидящие глаза, в которых застыл вопрос, были устремлены вперед, в пустоту.

Какой-то ремесленник вцепился ему в рукав, заискивающе залопотал что-то, пытаясь увлечь его к освещенной двери, откуда лились звуки балалайки. Он заметил прикованного у входа медвежонка — встав на задние лапы, зверь выпрашивал у прохожих подачку. Он стряхнул с себя руку зазывалы. «Нет, — сказал он, — нет». Потом, точно вспомнив благодаря этому о своей главной цели, подал знак проезжающим мимо дрожкам, маленькой коляске с одной лошадью — на таких ездили в России до войны.

Он уселся в экипаж, и кучер вопросительно обернулся к нему. Стивен Ботилье показал прямо вперед.

— Туда, — скомандовал он.

Современная, европейская часть города уступила место более старой и более характерной. Вместо электрических фонарей здесь горели масляные, желто-зеленые, — едва ли не по одному на квартал. Дома стали по-восточному скрытными, вдоль мостовой тянулись глухие стены, огораживающие внутренние дворики. Тут витал дух прошлого, и с каждым поворотом он словно все больше и больше узнавал эти места.

Вдруг он обратился к кучеру на языке, который не был английским. Однако других языков он не знал и удивился, откуда взялись эти слова.

— Торопись, — сказал он, — мне надо купить розу у старой цветочницы, что торгует у фонтана, а она уходит домой в десять.

Когда они выехали к фонтану по длинной кривой аллее, она уже сворачивала свою подстилку и собирала бидоны.

— Марьюшка, — сказал он, наклонясь, — самую лучшую белую розу во всей Данубии — только одну. Ты приберегла ее для меня?

Беззубая старуха испуганно посмотрела на него и перекрестилась.

— Марьюшкой звали мою бабку, — пробормотала она, — а я Аннушка. — Потом выбрала прекрасную белую розу и дрожащей рукой протянула ему.

Звякнули о булыжник монеты, и дрожки покатили дальше.

Вскоре они покинули город и начали подниматься в холмы. Последние дома и последние мостовые остались позади. Фонари тоже — теперь путь им освещала только луна, топазово-желтая, огромная, как тележное колесо. Впереди замаячила развилка.

— Туда, — снова произнес он, указывая направо.

Кучер тревожно огляделся по сторонам.

— Эта дорога ведет мимо усадьбы Мораватов. Там мы ничего не найдем…

— Там мы найдем все, — мягко сказал Стивен Ботилье. Одной рукой он держал розу за стебель, другой бережно придерживал ее головку, чтобы лепестки не облетели от тряски.

Слева вынырнула десятифутовая каменная стена — она потянулась вдоль дороги, и конца ей было не видно. Верхушки деревьев за ней походили на плюмажи охраняющих ее воинов. В воздухе поплыл аромат роз, множества роз из какого-то тайного сада неподалеку.

— Владения Мораватов, — осторожно сообщил кучер, словно само упоминание этого имени было небезопасным.

Они миновали ворота — Стивен мельком заметил в глубине за ними большой приземистый дом, голубеющий в лунном свете. С той стороны ворот была сторожевая будка, и на стук колес оттуда выскочил часовой с карабином под мышкой. Вытянув шею, он подозрительным взглядом проводил их дрожки, накренившиеся на повороте в облаке пыли, голубой в лунных лучах.

Кучер стегал лошадь, стараясь развить максимальную скорость.

— Не гони! — крикнул Стивен. — Иначе пропустим место! Где-то здесь есть калитка, заросшая виноградом…

Кучер захныкал:

— Товарищ, не надо туда ходить — вы попадете в беду! И я тоже, если помогу вам в этом…

— На тебе за риск. — Стив бросил ему деньги. — А теперь остановись — она где-то рядом. Потом съедешь с дороги и будешь ждать вон под теми деревьями. А когда услышишь мой свист, вернешься и заберешь нас: я буду не один.

Он вылез из коляски и подождал, пока та скроется в густом лесном мраке неподалеку. Он слышал печальные, сокрушенные вздохи кучера. Вдали, на одной из городских колоколен, пробило полночь.