Чарльз Уильямс - Место льва

Она встала и замешкалась.

— Между прочим, — спросила она, — как называется ваша статья?

— «Фантомы и ангелы», — ответила Дамарис. — Понимаете, это всего лишь сравнение, в основном младших последователей Платона, с одной стороны, и толкователей Дионисия Ареопагита,[2] с другой, в предположении, что у них есть общие идеи. Но некоторые цитаты весьма своеобразны и могут заинтересовать ваших друзей.

— Я уверена, это будет чудесно, — заверила ее миссис Рокботэм. — «Фа… фантомы». Кто это такие? Но вы нам, конечно, о них расскажете? Это действительно мило с вашей стороны, мисс Тиге, и я только надеюсь, что когда-нибудь смогу как-то выразить свою благодарность. До свидания, до половины девятого.

С твердым убеждением, что теперь-то миссис Рокботэм уж точно посодействует в издании статьи, Дамарис попрощалась и сама проводила посетительниц к машине. Затем она вернулась в кабинет и принялась искать материал для лекции. Нашла, просмотрела и поняла, что заметки еще сложнее, чем она предполагала. Основная идея связи между понятиями жизнеобразующих идей эллинской философии и иерархией ангелов христианской мифологии выражалась довольно ясно. Но большинство цитат было на древнегреческом или латыни, и Дамарис пришлось тут же переводить их на удобоваримый английский, чтобы потом не искать подходящие слова. Заодно она кое-где смягчила выражения, чтобы не задевать чувств миссис Рокботэм, например, изменила «суеверное рабство» на «легковерное благочестие» и «чувственное приспособленчество» на «истовый пыл». На всякий случай пришлось добавить пару фраз о том, кто такой Дионисий Ареопагит. Беда в том, что Дамарис имела весьма смутное представление о том, чем же, собственно, занимались эти дамы под руководством мистера Берринджера. Высокоинтеллектуальные читатели «Двух лагерей» почти наверняка свободны от каких-либо предрассудков в отношении как фантомов, так и ангелов, но про слушателей мистера Берринджера этого с уверенностью сказать нельзя. Она почти машинально заменила «религиозный гнет» на «официальное влияние», припомнив, как Энтони рассказывал ей, что некоторые служители церкви просматривают периодику, и после пары часов работы почувствовала себя вполне готовой. В худшем случае она прочитает статью и посмотрит, как она звучит. В лучшем… ну, в лучшем случае никто не знает… вдруг там окажется кто-нибудь полезный. Дамарис отложила рукопись и спустилась к обеду.

За обедом говорил отец. Они сидели друг против друга в маленькой столовой с двумя книжными шкафами, в которых перемешались книги о Прокле, лямблиях, святом Ансельме, кузнечиках и мавританской культуре в Испании. Горничная заботилась о хлебе насущном, а Дамарис обеспечивала пищу духовную. Сегодня отец был возбужден больше обычного: он еще никогда не видел столько бабочек, но ни одну не смог поймать.

— Представляешь, одна, огромная, сидела на дубе на вершине холма, — сказал он, — и исчезла — просто исчезла, как только я пошевелился. Не пойму, к какому виду ее отнести — не смог узнать! Мне показалось, что она была коричневая с золотом. Просто чудесная!

Он шумно вздохнул и продолжил обед. Дамарис нахмурилась.

— Ну, правда, папа, — сказала она, — если она настолько красива, не понимаю, как ты можешь продолжать так прозаически поглощать баранину с картошкой?

Отец поднял на нее глаза.

— А что мне еще делать? — сказал он. — Она была чудесна, она сверкала и переливалась. Вкусная баранина, — обиженно добавил он. — Я рад, что хоть издали на нее посмотрел.

Дамарис задумчиво разглядывала отца. Он был низенький и довольно плотный, и он действительно получал удовольствие от баранины. И он еще говорит о красоте! Она не понимала, что ненавидит его, ненавидит только потому, что он ее отец. Впрочем, точно так же она не понимала, что, приводя божественные замечания Платона о красоте, она сама воспринимает их только как записи в картотеке. История с Элоизой представлялась ей не более чем незначительным фактом в истинной биографии Абеляра. Независимо от того, верна ли подобная оценка, ее собственные чувства оставались совершенно не затронутыми хотя бы поверхностным анализом.

— Платон говорит… — начала она.

— А, Платон! — глубокомысленно повторил мистер Тиге, накладывая себе еще овощей.

— …что, — продолжила Дамарис, игнорируя реплику, — следует подниматься от явной красоты к абстрактной, а затем к абсолютной.

Мистер Тиге согласился, что Платон, несомненно, был великим человеком и вполне мог такое сказать.

— Но лично я, — добавил он, — считаю, что баранина помогает бабочкам, а бабочки — баранине. Вот почему я люблю завтракать на свежем воздухе. Она была чудесной, та, на дубе. Не пойму, что же это за вид. Коричневая с золотом, — задумчиво проговорил он. — Очень любопытно. Я просмотрел все свои определители и не нашел ничего похожего. Жаль, — добавил он без всякой связи, — что ты не любишь бабочек.

Демонстрируя завидное терпение, Дамарис сказала:

— Ну, знаешь ли, я не могу заниматься всем.

— А я думал, что Платон именно об этом говорил, — ответил отец. — Разве абсолютное не включает в себя все остальное?

Дамарис просто не услышала. Замечания отца о Платоне были слишком глупыми. Людям нужна долгая интеллектуальная тренировка, чтобы понимать Платона и Добро. Отец наверняка считает, что Добро — то же самое, что Бог. Малограмотные средневековые монахи тоже так считали. Персонификация (одна из побочных тем ее диссертации) — это ловушка для неопытного ума.

Надежды на публикацию статьи привели Дамарис в хорошее расположение духа. Она заметила отцу, что служанка стала лучше готовить. Если уж тратить время, лучше тратить его на нейтральные, а не на раздражающие темы, и она умело тратила его, пока не пришла пора ехать на собрание.

Когда она садилась в машину миссис Рокботэм, то опять услышала гром вдалеке.

— Опять гром, — сказала она. — Он вам не мешал спать вчера?

— Пожалуй, нет, — ответила миссис Рокботэм, трогая машину. — Я слышала гром, думала, будут молнии, но ни одной так и не увидела.

— И ни капли дождя, — кивнула Дамарис. — Любопытно. Должно быть, это летний гром, если такой бывает! Ненавижу лежать всю ночь без сна.

— Конечно — с вашей-то умственной работой, — заметила собеседница. — Постоянная мыслительная работа утомляет, верно?

— Ну, конечно, иногда она здорово выматывает, — согласилась Дамарис. — Но это очень интересно — сравнивать различные способы выражения и подмечать сходство.

— Как Шекспир, да? — спросила миссис Рокботэм, застав Дамарис врасплох.