Гай Смит - Остров

Огонь горел жарко, и он чуть отодвинулся назад. Ему казалось, будто плоть его высохла от жары, обтянула старые кости, треснула и опала с его скелета. Он отошел еще дальше и почувствовал, что Идис стоит совсем близко.

— Огонь горит жарко, Зок, — голос Идис звучал так же хрипло, как и голос ее матери. — Он почти готов.

Он кивнул, но не обернулся.

Он почувствовал, как остальные зашевелились, потащили свои ослабевшие голые тела по каменному полу к нему. Они коснулись его ледяными пальцами, стали поглаживать его грубое тело с пугающей нежностью. Тело, которое не так давно дрожало при мысли об их молодых телах. Обвисшие груди прижались к его плечам, когда они опустились рядом с ним на колени.

Он повернул голову; лица Мари и Мэри были совсем близко, их спертое дыхание сливалось с его дыханием. Только Идис стояла в стороне, наблюдая за ними с улыбкой.

Его тело задрожало от вожделения, но это была всего лишь ностальгическая память о его молодости. Он чувствовал сладкий аромат летнего вереска в горных долинах, слышал непрекращающееся жужжание пчел и резкий стрекот кузнечиков. И перед его глазами возникли молодые обнаженные крестьянки Альвера, предлагающие себя тому, кто считался колдуном лэрда, надеясь на его милость.

Он видел тех девок, а не этих двух страшных ведьм, чьи пальцы блуждали по когда-то возбуждавшим его местам, и молил, чтобы Хозяин вернул ему силу в последний раз. Он застонал, зная, что тело его слишком слабо, что возраст и голод разрушили его. Он вскрикнул от отчаяния, взвыл от бессилия, но их ласки не прекращались.

Они поднялись на ноги, пытаясь поднять и его, сгибаясь под его тяжестью. Он оперся о них, встал и позволил им держать себя. Они смеялись, и он смеялся вместе с ними; если они и насмехались над ним, это все равно было очень приятно. Теперь они хотели его, когда было слишком поздно; они оттолкнули его, когда он был еще достаточно силен. Он закрыл глаза, погрузившись в бесплодную эротическую фантазию, и не обратил внимание на жар огня, обжигающий его. Они шептались, звали младшую присоединиться к ним. Нет, нет, ребенка не надо!

Вдруг те пальцы, которые ласкали его, вцепились в него так крепко, что ему стало больно; они щипали его кожу, протыкали ее своими длинными, неровными ногтями. Он почувствовал такую боль, словно его кололи сотнями игл, и их руки больше не гладили его. Он почувствовал их внезапную злобу и закричал от ужаса.

Он быстро открыл глаза и был ослеплен пламенем, бросившимся ему навстречу; он почувствовал испепеляющую жару. Тело его взлетело в воздух, оторвавшись от земли, его тащили к этой пещере, квадратной каменной пещере, стены которой были раскалены докрасна. Задыхаясь, не в состоянии дышать, он закричал — но этот вопль не смог вырвать: я из его горла.

Под печи обжигал, и его искалеченные ноги вдруг обрели живость. Прыгая, падая, он бросался из стороны в сторону, плоть его обуглилась и почернела. В огне он видел лица: две карги и девчонка насмехались над ним.

Опять погребальный огонь, но это какая-то ужасная ошибка. Он завопил, губы его тлели и дымились, вонь его собственной горящей кожи била ему в нос.

— Я не умер, это ошибка!

Они что-то кричали ему в ответ, теперь он ясно видел их лица: Мари и Мэри, больше не голодающие карги, а снова молодые и красивые, они дразнили его своей наготой. И Идис, все такая же отвратительная, осыпала его руганью, потому что он был бессилен наказать ее: «Ты не умер, Зок, но скоро умрешь! Сгоришь заживо!»

— Спасите меня!

Заслонка печи все еще была открыта, он мог видеть их. Его тлеющие ноги лежали на полу, он испытывал муки, потому что не утратил надежду. Собравшись с силами, напрягшись, он бросил тело вперед.

Казалось, что этот прыжок длился вечность. Он бросился к своим мучительницам, но они внезапно исчезли, заслоненные еще одной стеной, качнувшейся вовнутрь: чугунный четырехугольник с силой ударил его, толкнул его на раскаленный докрасна под печи.

Гулкий звук, и заслонка печи, лязгнув, закрылась навсегда, отставив его, вопящего, медленно горящего, задыхающегося от вони собственной тлеющей плоти. Глухой и немой, он не слышал собственного шипения; ослепший, он не видел раскаленных добела стен.

Мари, Мэри и Идис с нетерпением ждали у старой печи, полуобезумевшие от запаха жареного мяса, доносившегося до них сквозь неплотно прикрытую заслонку.

24

Это были Саманта и Дебби, он узнал их силуэты в полутьме, по тому, как они проскользнули в дверь и приблизились к его постели. Обе были обнаженные — как и он сам — он и не ожидал от них ничего другого.

Он почувствовал их запах, какой-то мускусный аромат, под стать их чувственным движениям; охотницы, подкрадывающиеся к добыче. Обнажив в улыбке белые зубы, они коснулись его нежными пальцами, уселись рядом с ним на постель.

Фрэнк напрягся; вся грубость, которую он заготовил для своих непрошеных гостей, куда-то пропала. Но он испытывал беспокойство, подозревая обман. Или еще одну трагедию. Рут, затем Джанет. Кто следующий? Он спросил: «Где Эллен?»

— Спит, — Саманта рассмеялась. — Слава Богу! Нам здесь дети не нужны, правда, Фрэнк?

Он знал, зачем они пришли, и на этот раз он не собирался сопротивляться. Он весь дрожал от волнения и желания. Дважды его обвели вокруг пальца, соблазнили; на этот раз он будет повелевать. Если он обречен провести всю оставшуюся жизнь на острове Альвер с ними, он намерен предаваться наслаждениям. Он не собирался быть рабом их чувственных утех.

Когда Саманта наклонилась над ним, он поднялся и притянул ее к себе. Губы ее были мягкие и податливые, но удивительно холодные. Она застонала и потерлась о его грудь, когда его язык скользнул ей в рот. Аромат ее тела был так силен, что у него закружилась голова.

Во время их долгого, страстного поцелуя он почти забыл о младшей, как вдруг почувствовал ее мягкое прикосновение в нижней части своего тела: она ласкала его нежно, но страстно. И потом он почувствовал ее губы, такие же холодные, как и у ее матери.

Его любовницы тихо стонали, жаждали его тела, но Саманта была уверена в своем праве быть первой. Оттолкнув дочь в сторону, она опустилась на Фрэнка, сильно нажимая на него, выгибая спину, громко крича от наслаждения.

Запах ее пота смешался с мускусом, старая кровать заскрипела, протестуя. Саманта содрогнулась, извиваясь, обхватила его тело коленями, словно всадница, опасающаяся, что конь сбросит ее. Дебби еле дождалась своей очереди; она быстро заняла место матери. Она скакала на нем с такой горячностью, как если бы это была скачка на время, и она опаздывала к финишу.