Джон Харвуд - Призрак автора

Приняв душ, она переоделась в шелковое платье абрикосового цвета, которое особенно шло к ее волосам, и спустилась вниз, чтобы позвать дядю и продемонстрировать ему результаты их работы. Гарри, уже, как ни странно, в элегантном костюме, опередил ее, и она застала его в гостиной на первом этаже, где они с дядей Теодором болтали, словно старые знакомые.

День клонился к вечеру, и в сумерках преображение комнаты было особенно заметным; создавалось впечатление, будто они и в самом деле перенеслись на тридцать лет назад. Иллюзия усилилась, когда Корделия зажгла заранее приготовленные свечи. Электрического света в комнате не было; вещи Сен-Клера привезли сюда задолго до того, как дом был электрифицирован, к тому же Теодор предпочитал не трогать ничего в комнате. Пока дядя созерцал обновленную студию, ей пришло в голову спросить его, не помнит ли он, горел ли свет в ресторанчике в Сохо тем далеким зимним вечером.

— Нет, дорогая, я что-то не припомню. Пожалуй, электрического света не было; помню, на стене горела газовая лампа. Знаешь, электричество в те времена было роскошью, а хозяева ресторана были слишком бедны. Вы уверены, — добавил он, уже обращаясь к Гарри, — что попечители одобрили бы это?

— Абсолютно уверен, сэр. В конце концов, это наша — то есть ваша — обязанность обеспечить полную сохранность вещей, а нашу перестановку можно считать улучшением условий хранения.

Дядя Теодор задал еще несколько вопросов на эту тему и, казалось, был удовлетворен ответами, что подтолкнуло Корделию к тому, чтобы обратиться с просьбой, давно зревшей у нее в голове.

— Дядя… ты не будешь возражать, если мы занесем сюда портрет Имогены и установим его на мольберте? Мы можем сделать еще один ключ — думаю, Беатрис все равно, портрет ее мало интересует, — чтобы ты мог заходить сюда в любое время и смотреть на него… я имею в виду, смотреть на все картины (она вовремя спохватилась, вспомнив, что не рассказывала Гарри о любви дяди к Имогене де Вере).

— Тебе ни к чему спрашивать у меня разрешения, дорогая, ты вправе решать все сама. Но почему ты хочешь переместить его сюда?

— Только с твоего согласия, дядя. А хочу я потому, что тогда студия будет выглядеть в точности так, как прежде.

— Прежде? — не понял он.

— Ну, до того, как все случилось, — смутилась она, чувствуя, что коснулась деликатной темы.

— Понимаю… Но ты ведь знаешь, что прошлого не вернешь.

— Знаю, дядя. Только я чувствую, что это будет правильно.

— Что ж, дорогая, мне остается только довериться твоей интуиции и принять предложение о запасном ключе.

Она чувствовала, что дядя переживает, но не сомневалась в том, что ей удастся убедить его в правильности решения, как только портрет займет свое место в студии. А на лестничной площадке вполне можно было бы повесить один из утренних пейзажей Генри Сен-Клера.

Вечером за ужином Гарри настоял на том, чтобы исполнять роль ее помощника, и они включились в игру, будто прислуживают дяде с тетей. В воображаемом зверинце Корделии тетя всегда представала тучной коровой, но неизменно красивой и величественной. В последнее время она тяжело передвигалась, поскольку ноги ее опухали, а сердце было слишком слабым. Но сегодня она надела свое лучшее шелковое платье сизого цвета и лучилась от счастья, глядя на Гарри так, словно они с Корделией уже были помолвлены. Дядя Теодор выставил пару бутылок своего лучшего вина, и за ужином Корделии казалось, что никогда еще у них не было такого роскошного приема. Гарри и дядя вели оживленную беседу; а она сидела, не сводя глаз со своего возлюбленного, и чувствовала себя как никогда счастливой.

Поскольку все имущество Генри Сен-Клера было арестовано без предупреждения, они рассчитывали найти среди его вещей бумаги, письма, а может быть, даже и личный дневник. Гарри — к великому неудовольствию своего дяди, как он со смехом признался, — в течение всей недели пытался навести справки о художнике, но безрезультатно; ни в одной известной галерее или художественном салоне никогда не слышали о Сен-Клере и уж тем более не видели его. Точно так же ничто не указывало на то, что он мог продолжать творить под другим именем. Начиная разбирать его личные вещи, они были исполнены энтузиазма; но уже к концу воскресенья были вынуждены признать поражение. Ни книг, ни дневников, ни фотографий, да и вообще никаких бумаг среди вещей не было. От личности художника осталась лишь его подпись на картинах.

— Не понимаю, — сказала Корделия, когда они отложили в сторону последнюю коробку и вернулись в студию. — Если они разрешили ему оставить при себе все личные вещи, тогда почему отняли кисти, краски и прочее?

— Я думаю, — ответил Гарри, — что де Вере (Корделия сказала ему, что не уважает своего деда), скорее всего, уничтожил все его личные бумаги.

Он стоял возле аналоя с «Утопленником», изучая лицо старика, уже не в первый раз за сегодняшнее утро; казалось, оно особенно притягивает его. Сняв скобы, удерживавшие последнюю панель, он мог разглядывать эту доску, не выкладывая работу целиком.

— Тогда почему он не уничтожил все остальное?

— Ну… если даже отбросить мысль о его безумии, похоже, он убрал все следы, которые могли бы вывести нас на Сен-Клера. И это наводит меня на мысль о том, что он хотел, чтобы никто и никогда не нашел художника. Значит, все-таки было что-то незаконное в присвоении им этих картин… И если предположить, что вы бы не проявили к ним интереса и оставили их запертыми; тогда в назначенное время вся коллекция была бы сожжена, и никто бы так и не увидел этих творений. Де Вере действительно удалось бы стереть все следы существования Сен-Клера. «Здесь лежит тот, чье имя знает лишь вода…»

Он замер, не сводя глаз с лица утопленника.

— Но теперь, если мы найдем его — а я чувствую, что он еще жив, — мы сможем исправить несправедливость и спасти картины. Навсегда.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала Корделия. — Но предположим, мы найдем его и выяснится, что все это по праву принадлежит ему, тогда я лишусь дохода, и дядя будет вынужден продать этот дом. Я не к тому, что мы не должны пытаться найти его — мы обязательно это сделаем, но дядя будет страшно переживать. Он любит Ашборн, и я тоже, и мне ненавистна мысль о том, что мы его лишимся по моей вине.

Она вдруг подумала о том, что дядя и тетя не вечны — и что будет с Ашборном после их смерти? Но развивать эту мысль ей не хотелось.

— Насколько я понял из завещания, такой исход совершенно не обязателен. К тому же Сен-Клер будет безумно счастлив увидеть свои картины здесь; вряд ли он захочет причинить вам боль, поверьте. К тому же, чтобы доказать свое право на картины, он должен будет судиться с попечительским советом, а это слишком дорого. Нет, моя идея заключается в том, что мы будем хранить картины все время, пока существует совет попечителей, но если мы сможем восстановить доброе имя Сен-Клера, тогда попробуем убедить попечителей в том, что картины нельзя сжигать; ведь если они станут общественным достоянием, никого нельзя будет упрекнуть в наживе.