Поппи Брайт - Рисунки на крови

Зах почувствовал яркую точку боли глубоко в голове и спросил себя: в это место попадет молоток, или ему просто удалось устроить себе инсульт вместо сердечного приступа. Похоже, у тела всегда есть где-нибудь в глубине бомба с часовым механизмом.

Но пелена безумия как будто разошлась, глаза Тревора встретились с глазами Заха, впервые увидели Заха, и стеклянистая пленка с них спала. Обведенные черным радужки были светло-голубыми, почти льдистыми; еше несколько мгновений назад они были мутными от жажды крови. Но сейчас Тревор сам выглядел напуганным и гораздо моложе. Он отпустил запястье Заха. Плечи его опали. Он попытался сглотнуть, но, казалось, не мог найти слюны. Изгиб его горла судорожно дернулся: кожа здесь была в потеках пота и грязи, как будто он не мылся и не брился уже несколько дней.

О'кей. Ты нашел щель в системе, что еще не означает, что ты вошел. Подтверди пароль. Уверь систему, что ты вправе здесь находиться.

– Тревор? Я… мне не хотелось тебя пугать. Меня зовут Зах, и я тоже недавно в городе и… Кинси из клуба послал меня привезти тебе вот это.

Похожие на ртуть глаза метнулись вниз, потом губы Тревора шевельнулись. Голос у него был намного глубже, чем ожидал Зах, и очень тихий.

– Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший.

– Ну… – начал Зах и остановился. Тревор склонил голову набок. – Ну, было бы неплохо, если бы ты для начала положил молоток.

Тревор уставился на жуткий инструмент, будто понятия не имел, как он попал ему в руки.

– Извини, – пробормотал он. – Правда, извини, пожалуйста.

Есть! Вошел, и с привилегиями полного пользователя! В голове Заха полагалось бы греметь колоколам и одобрительному свисту. Но он вовсе не чувствовал торжества, какое испытывал обычно, взломав систему. Он вспомнил, что Тревор – больше чем просто система, что он человек, а люди – существа, склонные к насилию, и молоток – еще в пределах досягаемости.

К тому же потрясение на лице Тревора и потеря голоса казались настолько искренними, что Заху и впрямь стало его немного жаль. Он был потрясающе красив, за безумием, светящимся в его глазах, виделся острый ум. Интересно, что толкнуло его к молотку?

– Ты единственный, кто пытался убить меня, а потом принес извинения, – сказал Зах. – Так что, думаю, извинения приняты

Не промелькнуло ли на лице Тревора подобие улыбки? Улыбка исчезла прежде, чем Зах успел ее заметить.

– Сколько еще человек пытались тебя убить?

– Двое.

– Кто они были?

– Мои родители.

Глаза Тревора расширились, стали еще светлее. А потом вдруг заблестели слезами. Пара слезинок скатилась с век, прежде чем он успел остановить их, – огромные, похожие на кристаллы слезы боли

Иногда по чистой случайности ты натыкаешься на пароль – один пароль из миллиона, неугадываемую последовательность кода, иглу в программном стоге сена. Иногда тебе просто везет.

– Я все могу объяснить, – сказал Тревор.

От мысли о том, что он едва не совершил, у Тревора кружилась голова. Дом вращался вокруг него; пол грозил накрениться, разверзнуться у него под ногами.

Он не помнил, о чем думал, когда схватил Заха за запястье. Он не был даже уверен, что вообще думал; разум его был пуст, как комнаты дома, и это пугало его больше, чем все остальное.

– Я все могу объяснить, – сказал он, хотя и сомневался, что и вправду может. И еще более сомневался в том, что Зах захочет это выслушивать.

Но Зах только пожал плечами:

– Конечно, если хочешь об этом поговорить. Со мной ничего не случилось. Так что ничего страшного, забудь.

Тревор глядел на него в упор. Зах явно пытался улыбнуться, но в полумраке лицо его было ужасно бледным. И в глазах было еще слишком много белого. Даже руки у него дрожали. Тревор подумал, какую угрозу Зах сочтет “страшной”.

– Я хочу об этом поговорить, – сказал, он. – Пойдем па улицу.

Они вышли на задний двор и присели под поблескивающей от дождя кроной ивы. Листва была такой густой, что здесь, внизу, было почти сухо, хотя время от времени их обдавало каскадом капель. Тревор был по-прежнему без рубашки, капли дождя усеивали его плечи, сбегали по груди и спине, оставляя в грязи светлые дорожки.

Зах пристально наблюдал за Тревором, ожидая, что тот скажет. На свету Тревор увидел, что глаза у Заха удивительного оттенка зеленого, большие и слегка раскосые. Лицо у него было тонкокостное, с резкими чертами, от буйных всклокоченных волос и круглых очков в черной оправе ложились любопытные тени. Тревор сообразил, кого напоминает ему Зах: его портрет Уолтера Брауна, певца, которого арестовали вместе с Птицей в Джексоне, штат Миссисипи. Певца, лицо которого Тревору пришлось выдумать, поскольку он никогда не видел фотографии. Сходство не было полным, но достаточно сильным, чтобы рядом с Захом ему стало спокойно. Это было лицо, которое он знал, лицо, которое радовало его глаз.

Тревор заговорил. Поначалу слова выходили медленно, но вскоре он уже не мог остановиться. Никогда в жизни он не говорил так много за раз. Он рассказал Заху все: о смертях, о приюте, о снах, о том, что произошло с тех пор, как он вернулся в дом. Он даже рассказал о том, как разбил парнишке голову в душе, хотя и не упомянул, как ему это понравилось.

Он удивился, насколько это хорошо – говорить. С тех пор как он перестал пускать себе кровь ржавой бритвой, он не чувствовал этого желанного чувства освобождения, ощущения, что яд вытекает из его тела.

Непонятно, как и почему его так вскрыли эти два произнесенные Захом слова – “мои родители”. Разумеется, в интернате были другие дети, кому несладко пришлось со своими родителями и которые, вероятно, рассказали бы об этом Тревору, если бы он спросил. Но эти мальчишки не появились в доме его детства как воплощение кого-то, кого он нарисовал. Эти мальчишки не дали ему отпор и не отговорили его от того… чего бы он ни собирался совершить. Он никогда не сжимал тонких запястий этих мальчишек так крепко, чтобы оставить красные отпечатки пальцев на коже.

А если бы такое и случилось, сомнительно, что они остались бы и выслушали почему.

Лицо Тревора пряталось за завесью длинных волос, а голос был таким тихим, что Заху приходилось наклоняться, чтобы расслышать его слова. Тревор то и дело бросал косые взгляды на Заха, словно для того, чтобы определить его реакцию, но ни разу не посмотрел ему прямо в лицо.

Медленно и постепенно разворачивалась безумная история. С ее кровавым прошлым, оставившим свое клеймо на доме еще до рождения Заха. Он, без сомнения, вскоре услышит об этом в городе, с горечью сказал Тревор. Несомненно, по Потерянной Миле уже ходят слухи о том, что последний выживший из семьи убийцы вернулся домой. Он так и сказал “семья убийцы”, как будто знал, как окрестили их местные легенды, выросшие вокруг Мак-Ги за прошедшие годы. Но история самого Тревора становилась все более и более странной, пока из ниоткуда не начали возникать молотки и рисунки не стали претерпевать жуткие мутации между рукой и страницей.