Истории с привидениями - Эдит Уортон

в поисках спичек, но если врачи заставили меня бросить курить, то откуда им было там взяться?

То, что спичек отыскать не удалось, усугубило чувство раздражения и беспомощности, я неуклюже бродил по холлу, ощупывая воздух руками и натыкаясь на углы невидимой мебели, когда косой луч света упал на грубо оштукатуренную галечную стену вдоль лестницы. Я проследил взглядом его направление и на верхней площадке увидел фигуру в белом, одной рукой прикрывающую пламя свечи и всматривающуюся вниз. По спине у меня пробежали мурашки, потому что фигура имела странное сходство с Мэри Паск, какой я ее запомнил.

– О, это вы! – воскликнула она надтреснутым и одновременно чирикающим голосом, который напоминал то вибрирующий голос старухи, то мальчишеский фальцет. Едва поднимая ноги, она стала спускаться по деревянной лестнице в своем мешковатом белом одеянии, по обыкновению, неуклюже переваливаясь, однако я заметил, что шаги ее беззвучны. Что ж, такими они и должны быть, естественно!

Я стоял, потеряв дар речи и уставившись на странное видение. В голове у меня вертелось: «Там ничего нет. Это все твое пищеварение, или твое зрение, или еще какой-нибудь проклятый сбой в твоем организме…»

Но по крайней мере теперь была свеча, и, когда она приблизилась и осветила комнату вокруг меня, я обернулся и, заметив дверную щеколду, обрадовался, потому что, как вы помните, я видел телеграмму и Грейс в трауре…

– Да что вы? В чем дело? Уверяю вас, вы ничуть меня не потревожили, – прощебетала белая фигура и добавила со смешком: – У меня теперь редко бывают гости…

Она сошла с последней ступеньки и встала передо мной, дрожащей рукой подняв свечу, чтобы рассмотреть мое лицо.

– Вы не изменились – во всяком случае, не так, как я ожидала. А вот я изменилась. Правда? – обратилась она ко мне с тем же смешком и внезапно положила ладонь на мою руку. Я опустил глаза на ее ладонь и подумал про себя: «Это меня не обманет».

Я всегда обращал особое внимание на руки. Ключ к пониманию характера, который другие ищут в глазах, форме губ или головы, я нахожу в изгибе ногтей, очертании кончиков пальцев, в том, как предплечье переходит в кисть – розовую или бледную, гладкую или морщинистую. Я очень хорошо запомнил руку мисс Паск, потому что она была карикатурой на себя самое: круглая, пухлая, розовая и в то же время преждевременно состарившаяся и бессильная. Сомнений не было: именно она лежала у меня на рукаве, но изменившаяся и усохшая, как та бледная, покрытая крапинками поганка, которая рассыпается в прах при малейшем прикосновении… В прах? Ну да, конечно…

Я посмотрел на мягкие морщинистые пальцы с маленькими овальными кончиками, которые когда-то были такими невинно и естественно розовыми, а теперь стали синими под желтыми ногтями, и страх волнами пробежал у меня по всему телу.

– Входите, входите, – пропела она сипло, склонив набок непричесанную седую голову и выкатив на меня свои выпученные голубые глаза. Жуткое впечатление производило то, что она по-прежнему пользовалась теми же уловками – неумелыми детскими приемами шаловливого кокетства. Я почувствовал, как она потянула меня за рукав, ощущалось это так, словно меня потащили за ней на стальном канате.

Комната, в которую она меня привела, была… в таких случаях говорят «законсервированной». Потому что, как правило, когда человек умирает, все приводят в порядок, мебель продают, семье отсылают памятные вещи. Но из чьего-то убийственного пиетета (или, возможно, по распоряжению Грейс) эту комнату оставили точно такой, какой она была при жизни мисс Паск. Я был не в том состоянии, чтобы замечать детали, но в слабом колеблющемся свете свечи более-менее разглядел измятые диванные подушки, разрозненную медную посуду и вазу с увядшей веткой какого-то поздноцветущего кустарника. Типичный для Мэри Паск «интерьер»!

Белая фигура, словно призрак, перепорхнула к камину, зажгла еще две свечи, третью поставила на стол. Никогда бы не подумал, что я подвержен предрассудкам, но три свечи!.. Едва ли отдавая себе отчет в том, что делаю, я быстро нагнулся и задул одну. За спиной у меня раздался смех.

– Три свечи… Вы все еще придаете значение подобным вещам? Я-то, как вы понимаете, уже перешагнула через это. – Она захихикала. – Такой покой… такое чувство свободы…

Вдобавок к прежним новая волна дрожи пробежала по моему телу.

– Идите сюда, сядьте рядом, – милостиво пригласила она, опускаясь на диван. – Я уже сто лет не видела живого существа!

Выбор слов был, конечно, странным, и когда она, прислонившись к спинке белого скользкого дивана, поманила меня одной из своих непогребенных рук, единственным моим побуждением было развернуться и бежать. Но ее парившее в свете свечи старческое лицо с неестественно румяными щеками, похожими на яблоки, покрытые лаком, и размытая голубизна глаз, излучавших доброту, казалось, взывали к моей храбрости и напоминали, что Мэри Паск, живая или мертвая, и мухи не обидит.

– Да садитесь же, – повторила она, и я примостился в другом конце дивана.

– Это так любезно с вашей стороны. Догадываюсь, что это Грейс попросила вас навестить меня? – Она снова рассмеялась. Вся ее речь была как бы прошита пунктиром лишенного логики смеха. – Это событие! Настоящее событие! Меня, видите ли, так редко посещают после моей смерти.

На меня словно опять вылили ведро ледяной воды, но я посмотрел на нее решительно, и опять невинность ее лица обезоружила меня.

Прочистив горло, я заговорил, сильно задыхаясь, с трудом, как будто только что поднял могильную плиту.

– Вы живете здесь одна? – выдавил я.

– О, как приятно слышать ваш голос. Я все еще помню голоса, хотя так редко их слышу, – мечтательно проворковала она. – Да, я живу здесь одна. Старушка, которую вы видели, уходит ночевать домой. Она не остается здесь после наступления темноты… говорит, что не может. Ну не забавно ли? Но это не имеет значения, я-то темноту люблю. – Она наклонилась ко мне с одной из своих неуместных улыбок. – Мертвые, естественно, привыкают к ней.

Я снова прочистил горло, но так и не смог ничего произнести.

Она продолжала смотреть на меня, доверительно щурясь.

– А Грейс? Расскажите мне все о моей дорогой сестричке. Хотелось бы мне ее снова повидать… только один разок. – Смех, вырвавшийся у нее, прозвучал гротескно. – Вы были рядом с ней, когда она получила телеграмму? Наверное, она ужасно расстроилась?

Я с трудом поднялся на ноги, бессмысленно что-то бормоча. Я не мог отвечать, не мог больше смотреть на нее.

– А, понимаю… это слишком больно, – покорно согласилась она. Ее глаза наполнились слезами, и она отвернула от меня