Джеймс Герберт - Возвращение призраков

— Да, минуты на две.

— В свое время вы оцените эти две минуты.

— У меня будет время в последний раз закурить.

Она рассмеялась, радуясь, что шутливая беседа разрядила напряженность между ними. Но Эш все испортил своим вопросом:

— Как долго болеет ваш отец, Грейс?

— Уже третий раз вы спрашиваете о здоровье моего отца Не понимаю, почему это для вас так важно.

— Я не говорил, что это очень важно. Любопытно, вот и все.

 — В этом нет ничего таинственного. Здоровье отца стало ухудшаться вскоре после смерти матери, хотя артрит в руках мучит его уже несколько лет. Но только недавно отец так сдал.

— Он показывался врачу в последнее время?

— Несколько месяцев назад, когда не смог больше выносить моих надоеданий. Истощение, умственное и физическое, несколько повышенное давление — вот приговор доктора. И артрит не улучшает положения.

— Сегодня он выглядел неважно.

— Я попросила доктора Степли зайти на неделе посмотреть его. И не собираюсь предупреждать отца до последнего момента.

— Доктор Степли — деревенский терапевт?

Грейс кивнула.

— Он присматривает за нашей семьей, сколько я себя помню. Думаю, ему пора на пенсию, но он упрям, как мой отец. Наверное, будет продолжать практику, пока не свалится во время обхода.

Реактивный самолет высоко в небе виднелся сверкающей точкой и оставлял за собой тонкую, почти призрачную линию. След разбухал и растворялся в разреженном воздухе.

— Вот что осталось от Локвуд-Холла.

Эш посмотрел, куда указывала Грейс, и увидел вдали серые развалины. Приглушенная зелень холмов позади подчеркивала безжизненность изломанных камней.

Эш снял пиджак и повесил на руку.

— В прежние дни дом, должно быть, имел величественный вид, — заметил он, вместе с Грейс приближаясь к руинам.

— Во многих отношениях — да.

Эш взглянул на нее:

— Вы как будто не уверены.

— У нас до сих пор есть картина с изображением Локвуд-Холла, каким он был в восемнадцатом веке, — и да, я думаю, это было внушительное здание. Но мне оно никогда не нравилось. Его архитектура всегда казалась мне какой-то холодной; возможно, картина просто плохо написана.

— Я бы хотел увидеть ее.

— Хорошо. Она в кабинете у нас дома. Некоторые восхищаются как зданием, так и картиной, так что мое мнение может показаться вам не слишком заслуживающим доверия.

— Довольно часто бывает, что люди ощущают неприязнь к некоторым местам.

— К дому моих предков? Я должна бы гордиться его историей, как и его величественностью.

— Может быть, на вас влияет сожаление о том, как много Локвуды утратили за все эти годы.

— Я не проклинаю судьбу за утрату того, что мы имели.

В ее ответе не было резкости, просто твердое убеждение, и Эш решил, что ему это нравится. Эта женщина не хнычет, как новые бедные.

Ее саму словно смутила собственная откровенность:

— Я показалась вам сварливой?

Он не удержался от смеха:

— Нет, возможно, просто возмущенной.

К ней снова вернулось хорошее настроение.

— О, я умею возмущаться. Вам надо послушать, когда отец говорит со мной о религии. После этого мы можем несколько дней дуться друг на друга.

— Как вам удалось не стать религиозной? Вам, дочери викария?

 — Это все равно что жить в магазине кондитерских изделий. Можно потерять аппетит к сладкому, когда кругом его навалом. Под конец и мама чувствовала то же. Хуже того — я думаю, под конец ее тошнило от религии. Но это не значит, что я не верю во Всевышнего или загробную жизнь. Наверное, это догма и ритуал отвратили меня от религии. Кроме того, есть другие тайны, которые нужно разгадать, прежде чем беспокоиться о смысле мироздания, — например, призраки, которых видели в Слите, или то, почему иногда я могу проникать в чужое сознание.

Ее последнее замечание остановило его расспросы, на что и было рассчитано. Грейс повернулась к Эшу:

— Как я смогла этой ночью участвовать в вашем сне, Дэвид? Как я смогла увидеть вашу несчастную умершую сестру Джульетту, когда до вчерашнего дня ничего не знала о вас? И то, о чем я раньше не упоминала: вы как будто страшно боялись ее…

Она увидела, что ее слова произвели на него глубокое впечатление. В глазах отразилась смесь страха и горечи, но когда Эш заговорил, в его голосе была лишь холодная злость:

— Я боялся ее шуток, ее отвратительных мелких шуточек.

Он пошел дальше, оставив Грейс стоять на дороге.

— Вы не можете до сих пор проклинать ее за это, Дэвид, — крикнула она ему в спину. — Теперь, когда ее нет, вы должны простить ее.

Эш остановился и обернулся.

— Вы не поняли, — с прежней холодной злобой сказал он. — Она разыгрывала свои шутки уже после смерти.

20

Меж широких ступеней лестницы, ведущей к зияющему входу в Локвуд-Холл, росла трава, и истинный цвет железных перил скрыла ржавчина. С обеих сторон от входа возвышались почерневшие колонны, а высокие зияющие окна открывали пустоту внутри.

Поднявшись по ступеням, Эш увидел рухнувшие внутренние стены, полуобвалившуюся лестницу на верхние этажи, которых больше не было, и темные, искореженные стропила; сквозь крышу виднелось ясное светлое небо. Грейс с ничего не выражающим лицом стояла на самой нижней ступени позади Эша.

Он обернулся и подождал ее, но она колебалась.

— Грейс! — позвал он, не понимая, почему она не идет.

Прогнав все чувства, которые только что занимали ее, она перевела взгляд с распахнутой двери на исследователя и начала взбираться по лестнице.

Эш снова переключил внимание на дом, вытянув шею, чтобы разглядеть то, что было когда-то верхними этажами, и остатки витиеватой каменной балюстрады, идущей вдоль всей крыши.

— Можно примерно представить, как это выглядело, — сказал он взволнованно, почувствовав рядом присутствие Грейс.

— Я не хочу думать об этом, Дэвид. Я не люблю это место. Когда я прихожу сюда, у меня всегда такое впечатление, что оно что-то замышляет, обиженное этой разрухой. Странно, но у меня появляется такое же ощущение, когда я смотрю на картину, что висит дома.

— Вы позволяете воображению завладевать вами, — мягко успокоил ее Эш. — Здесь ничего нет.

— Вы ничего не чувствуете?

Он заглянул внутрь, его глаза обежали заляпанные стены, обвалившуюся лестницу.

— Это просто пустая оболочка.

Она обхватила себя за плечи, словно внезапно замерзла.

— Мне тоже хочется поверить в это. Даже в детстве я ненавидела это место., Я никогда не прихожу сюда одна, и, к счастью, моя мать вроде бы тоже не любила его. Только отец ходил сюда и иногда настаивал, чтобы я шла с ним. Помню, как он переходил из комнаты в комнату и часто, если это было безопасно, закрывал глаза, представляя, как тут было раньше. Он даже что-то напевал — знаете, один из старинных вальсов — и описывал мне социальное положение, которое занимали здесь поколения Локвудов. Держась за его руку, я сама воображала их — длинные одежды, напудренные парики, звуки клавесина. Я чуть ли не слышала смех, разговоры, стук туфель по мраморному полу в бальном зале, когда гости танцевали. Романтика, я знаю, представления девочки о том, как все должно было здесь происходить; но я чуть ли не наяву видела их…