Брайан Стэблфорд - Лондонские оборотни

Габриэля точно окутала серая пелена, плотная, гудящая и отупляющая, словно все его чувства насытились до предела.

Затем Мандорла села на мужчину верхом, прочно опершись круглыми упругими ягодицами, и поглядела на него сверху. Габриэль глазами ее любовника с поразительной отчетливостью видел бездонные фиалковые глаза. Ее волосы водопадом упали с плеч, щекоча лицо мужчины и побуждая закрыть глаза. На его лице выразилась сложная смесь удовлетворения и раздражения. Мандорла наклонилась, словно для того, чтобы поцеловать его шею.

И вдруг ее облик начал стремительно изменяться. Глаза другого уже закрылись в предвкушении поцелуя, но Габриэль видел… Габриэль знал …

И еще он внезапно отчетливо понял, что все это предназначалось, собственно, только для него, все это представление разыгрывается, чтобы показать ему пути человека и волка, голода и страсти, природы и нужды.

Габриэль изо всех сил пытался отделить свои чувства от чувств мужчины, лежащего на спине в постели. И знал, пройдет менее секунды, прежде чем он откроет глаза и увидит то, что уже видел Габриэль, узнает то, что Габриэль уже знал.

Но теперь мужчина уже не мог ничего сделать, это была западня. Его чувства были всецело поглощены нетерпеливостью и напором чувств другого, он еще продолжал блаженствовать.

Быстрота преображения изумила мальчика. Ему показалось, хотя, он не был в этом твердо убежден, что должно быть необычайно сложно для человечьей ноги так непривычно изогнуться и съежится, для человечьих ладоней стать лапами, для лица прекрасной женщины растаять, мгновенно преобразившись в шерстистую волчью морду с широко разинутой клыкастой пастью. Проще было поверить в мгновенное превращение, совершаемое быстрее, чем мог бы уловить человеческий глаз, но и этого не произошло. Но это было именно перетекание одной сущности в другую, зримый переход от одного положения к другому. Длинные шелковистые пряди словно растворились в воздухе, на их месте тут же появился светло-серый мех, изменились кости, нежная человеческая плоть испарилась, мгновенно заменившись звериной.

Лишь одно сравнение пришло на ум Габриэлю, поразительно уместное, и в то же время абсурдное. Он подумал, что это все равно, как если бы Мандорла загорелась. Как будто некоего рода божественное или дьявольское пламя охватило ее и преобразило, словно волчица стала пеплом, оставшимся от женщины. Мужчина, распростертый под волчьим телом, открыл глаза.

Даже со своей высоты в слабом свете свеч Габриэль разглядел отразившийся в его глазах непереносимый ужас. Словно мужчина тоже претерпел превращение, его заурядное человеческое лицо внезапно сделалось жуткой маской. Все его существо наполнил безумный страх, передавшийся и Габриэлю. Их сросшиеся души словно разорвало надвое, как будто сверхъестественная когтистая лапа протянулась из складок времени, вцепилась в их лица и поволокла в ад. И все же внутри этого ужаса и за пределами бездонного колодца отчаяния, в который они рухнули, таилось понимание того, что это и должно было случиться. Не просто эхо предвидения, но признание поражения несовершенным, жаждущим, безумным сыном рода людского. Паника мужчины продолжалась недолго. Недостаточно долго, чтобы он предпринял сколько-нибудь значительное усилие освободиться от волчицы, которая оказалась в таком выгодном для себя положении. Она быстро и проворно перегрызла ему горло, и ее длинный шершавый язык стал лизать хлынувшую кровь.

Габриэль наблюдал. Он чувствовал, что мужчина умирает, и разделял его смерть.

Для самого мужчины боль была только болью, но она оказалась до странного тупой и краткой, как будто сами его нервы признали безнадежность положения и предпочли не вопить, ничего не чувствовать предупреждая. Они оказались настолько милосердны, что отказались передавать импульс предсмертного страдания. Габриэля эта последняя вспышка боли и ужаса наполнила удивительным торжеством, словно даровав ему новую силу.

Я паук, который кормится душами, — подумал он. — И нынче ночью я пообедал. Он ощутил легкую дрожь, по-настоящему испугавшись, осознав, что Мандорла или Моруэнна могут так же легко пожрать его. Но в следующее мгновение он без труда сдержал и обуздал свой страх. Он был уверен, что вервольфы никогда не поступят с ним так, и уже начал обретать уверенность, что сумеет остановить их, если только они попытаются сделать это.

Прошло несколько минут, волчица ничего не делала, только лизала кровь. Глаза мертвеца были открыты и глядели вдаль, но ужас, который исказил застывшее лицо, мало-помалу отступил, словно, поддавшись ее ласке. Габриэль теперь ничего не чувствовал. Волк, который прежде был Мандорлой, который и теперь оставался Мандорлой, поднял взгляд, оторвавшись от тела. И взглянул прямо на мальчика. И, хотя комната была освещена изнутри, так что мальчик должен был оставаться невидимым за экраном отраженного пламени свечи, он ничуть не сомневался, она его видит, и с самого начала знала, что он там, наверху. Габриэль встретил ее волчий взгляд заговорщицкой улыбкой, которая достаточно ясно говорила, он не только знает, но и полностью принимает тот факт, что он из ее племени, а не из этого слепого, с холодными душами, рода людского, к которому принадлежала ее жертва.

Но он еще не был кровопийцей. Он еще не был чудовищем. Но не был и мальчиком из племени людей, и вообще не был мальчиком. Его плоть была лишь внешней оболочкой, которую он носил, ступая по земле, а внутри него сидел демон… или божество. И, пока он наблюдал за этим волчьим пиршеством, он не испытывал и подобия единства чувств с оборотнем, пожирающим свою жертву. И по тому, как спокойно и отстраненно смотрел он на него, понял, что он теперь далеко и от Хадлстоун Манора и от понятий о доброте, которым так упорно пытались научить его сестры Св.Синклитики.

10

Когда Габирэль вернулся к себе в спальню, голова его шла кругом от возбуждения и переживаний виденного, вдруг обнаружилось, что зеркальце, оставленное лежащим у постели, светится, словно по своей воле. Он не без колебаний приблизился, не зная, чего ожидать, но, увидев образ в зеркале, улыбнулся.

Лицо Джейкоба Харкендера за стеклом было, точно обычное отразилось в зеркале. Габриэль подумал, видит ли Харкендер его улыбку.

— Габриэль, — сказал Харкендер хриплым голосом, как будто долго и безуспешно выкрикивал его имя. — Габриэль, ты должен меня выслушать! Прошу тебя!

Габриэль был уверен, что в любой момент сможет изгнать этот образ из зеркальца простым прикосновением. Не исключено, что он мог и больше. Харкендер, вероятно, здорово рисковал, вступив в воображаемое пространство внутри зеркала, главного средоточия крепнущей мощи Габриэля. Может статься, в его силах уничтожить этого человека, который лишь несколько дней назад, замышлял стать его повелителем; и уж, наверно, Габирэлю ничего не стоит уязвить его телесно и духовно. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы приступить к воплощению этих жестоких фантазий, он терпеливо и с интересом ждал, что же собирается сказать Харкендер. Маг молчал.