Кендари Блэйк - Анна, одетая в кровь

«Моя девочка» — думаю я и тут же вспоминаю, что я в кругу. Интересно, сколько моих чувств и мыслей проносятся в голове Томаса. Внутри круга я слышу, как капает платье Анны, и чувствую ее дрожь, когда сцена меняется.

Я фокусирую взгляд опять на мужчине: отчим мечтает о ней. Он ухмыляется про себя и, когда на втором этаже хлопает дверь, тянется к своей рубашки и достает пучок белой ткани.

Я не знаю, что это, пока он не подносит его к своему носу. Это платье, сшитое для танцев. Платье, в котором она умерла.

«Грёбаный извращенец», голос Томаса звучит в наших головах. Я сжимаю кулаки и подавляю желание урыть этого мужика, даже если знаю, что действие происходит шестьдесят лет назад. Я наблюдаю за ним, будто бы через проекционный аппарат, и не могу ничего изменить.

Время смещается, свет также меняется. Лампы, кажется, становятся ярче, и цифры вспыхивают в темном размытом сгустке. Я слышу приглушенный разговор, сопровождаемый спорами. Я борюсь со своими чувствами, чтобы поспевать за проносящимися событиями.

Теперь я вижу женщину у подножия лестницы. Она одета в строгое черное платье, словно оно колючее как сама преисподняя, а ее волосы убраны в тугой узел. Она смотрит на второй этаж, поэтому ее лица я не могу видеть. Зато я вижу, как она держит в одной руке платье Анны, раскачивая его вперед и назад. А в другой — она сжимает нитку «католических» четок.

Я чувствую намного больше, когда слышу, как принюхивается Томас. Его щеки подергиваются — он что-то унюхал.

«Сила», проносится в его голове. «Мощь из темноты».

Я не понимаю, что он имеет в виду, и к тому же нет времени думать об этом.

— Анна! — зовет женщина, и она тут же появляется из холла в верхней части лестницы.

— Да, мама.

Ее мать зажимает платье в кулаке.

— Что это?

Анна выглядит пораженной. Она хватается за перила.

— Где ты его взяла? Как его нашла?

— Оно было в ее комнате, — это опять он, выходящий из кухни. — Я слышал, как она говорила, что работала над ним. Я нашел его для твоего же блага.

— Это правда? — требовательно спрашивает мать. — Для чего оно нужно?

— Для танцев, мама, — сердито отвечает Анна. — Школьных танцев.

— Вот это? — мать держит платье, растягивая его обеими руками. — Для танцев? — она трясет им в воздухе. — Шлюха! Ты не пойдешь на танцы! Испорченная девчонка! Ты не покинешь этот дом!

Наверху лестницы, я слышу мягкий, мелодичный голос. Оливковой кожи женщина с длиной черной косой берет Анну за плечи. Это, скорее всего, Мария, швея, подруга Анны, которая оставила свою дочь в Испании.

— Не сердитесь, миссис Корлов, — поспешно говорит Мария. — Это я помогла ей. Это была моя идея. Сшить что-нибудь милое.

— Ты, — шипит миссис Корлов, — Ты сшила наихудшее платье. Нашептываешь свою испанскую дрянь на ушко моей дочери. Когда ты приехала, она стала слишком своевольной. Можешь этим гордиться. Я не позволю тебе больше шептать. Убирайся из моего дома!

— Нет, — кричит Анна.

Мужчина подходит к своей невесте.

— Мальвина, — произносит он. — Мы не должны переступать границы.

— Молчи, Элиас! — шипит Мальвина.

Теперь я начинаю понимать, почему Анна не могла рассказать матери о приставаниях Элиаса.

События этой сцены ускоряются. Я, скорее, больше чувствую, чем вижу, что происходит. Мальвина бросает платье Анне и приказывает сжечь его. Она бьет ее по лицу, когда Анна просит оставить Марию в доме. В прошлом она плачет, но реальная Анна шипит, когда наблюдает за нами с черной кипящей кровью, разгоняемой по венам.

Время мелькает перед глазами, и вот уже я пристально наблюдаю за Марией, как она оставляет дом с одним чемоданом в руках. Я слышу, как Анна спрашивает у подруги, что же ей дальше делать и просит не покидать ее. Затем за окном становится темно, кроме одной-единственной зажженной лампы.

Мальвина и Элиас находятся в гостиной. Мальвина что-то вяжет из черно-синей пряжи, а мужчина читает газету, покуривая трубку. Они жалко выглядят, даже при своем обычном укладе жизни. Их лица вялые и скучные, а губы сжаты в тонкие, жесткие линии. Не имею понятия, как происходило ухаживание за этой женщиной, но, вероятно, оно было таким же интересным, как просмотр игры в боулинг по телевизору.

Своим сознанием я тянусь к Анне, — все мы — и, когда взываем к ней, она появляется на лестнице. У меня появляется странное желание зажмурить глаза, пока я не окажусь в состоянии открыть их снова. На ней белое платье. Платье, в котором она умерла, но оно не выглядит таким, каким его видел я.

Девушка, находящаяся у подножия лестницы, держащая в руках матерчатый мешок и наблюдающая за удивленным возрастающим яростным выражением на лицах Мальвины и Элиаса, выглядит невероятно живой. Ее плечи выглядят ровными и сильными, а темные волосы спускаются волнами по спине. Она поднимает подбородок. Я бы хотел видеть ее глаза, потому что знаю, что они кажутся грустными и одновременно ликующими.

— Ты думаешь, что делаешь? — требовательно спрашивает Мальвина. Она с отвращением смотрит на свою дочь, будто не узнавая ее. Воздух вокруг нее дрожит, и я чувствую дуновение силы, о которой недавно упоминал Томас.

— Я собираюсь пойти на танцы, — спокойно отвечает Анна. — И не вернусь домой.

— Никаких танцев, — ледяным тоном говорит Мальвина, поднимаясь с кресла, будто собираясь преследовать добычу. — Ты никуда не пойдешь в этом отвратительном платье.

Она подходит к своей дочери, щурясь и тяжело глотая, словно больна.

— Ты одета в белое, как невеста. Скажи мне, какой мужчина женится на тебе после того, как ты позволяешь школьникам заглядывать под твою юбку, — она отклоняет голову назад, как змея, и плюет в лицо Анны. — Твой отец умер бы со стыда.

Анна не двигается. Единственное, что выдает ее эмоции, как грудь ее быстро поднимается и опускается.

— Папа любил меня, — мягко отвечает она. — А ты нет, и я не знаю почему.

— Испорченные девчонки такие же бесполезные, как и глупые, — говорит Мальвина при взмахе руки.

Я не понимаю, что она имеет в виду. У нее слабый английский. Или, может быть, она просто глухая. Предполагаю, что скорей всего так. В горле я ощущаю желчь, пока смотрю и наблюдаю за развернувшейся здесь сценой. Я никогда раньше не слышал, чтобы так разговаривали с ребенком. Я хочу протянуть и пожать ее руку, пока до нее не дойдет смысл сказанного. Или, по крайней мере, я не слышу, как что-то трещит.

— Отправляйся наверх и сними его, — приказывает Мальвина. — И принеси сюда, я сожгу его.

Я вижу, как рука Анны туго обхватывает сумку. Все, что у нее есть, спрятано в небольшом коричневом мешке и перевязано веревкой.