Чарльз Уильямс - Место льва

Некоторое время спустя Лорриган примчался в город, и вскоре пожарная бригада, доктор Рокботэм и еще несколько людей уже собрались вокруг дома. Жар был невыносимым, все держались на приличном расстоянии, а любая попытка приблизиться к дому оказывалась обреченной на неудачу. Пошли в ход брандспойты, и потоки воды обрушились на огонь. К тому времени горело уже добрый час, но огонь и не думал ослабевать.

— Вам не следовало покидать его. Лорриган, — воскликнул доктор Рокботэм, не понимая от возбуждения несправедливости своих слов.

— Да, — ответил такой же возбужденный Лорриган. — Мне, конечно, надо было сгореть рядом с ним. Вы мне за это платите, да?!

Доктор попытался взять себя в руки.

— Спокойно, спокойно, — пробормотал он. — Конечно, я не собирался вас обвинять. Я только имел в виду, что… — Он замолчал, сообразив, что и в самом деле собирался обвинить санитара, и закончил: — Извините, я не то хотел сказать.

Но обычная уравновешенность Лорригана куда-то испарилась.

— Да что это вы говорите?! — завопил он. — Значит, по-вашему, я должен сидеть там и гореть вместе с ним? Это вы имели в виду? — Он схватил доктора за руку и яростно встряхнул ее.

— А ну отпустите, — возмутился теперь уже доктор, тоже вдруг лишившийся своей обычной доброжелательности. — Не смейте меня хватать!

Толпа, собравшаяся на дороге, заволновалась.

— Ну-ну, Джек, не дури, — произнес чей-то рассудительный голос.

— Ага, — тут же ввязался другой, — хорошенькое дело — обвинить человека в том, что он не дал себя сжечь! Вот как они к нам относятся!

Доктор оглянулся. Толпа была разномастная, и большая ее часть не вызывала ни малейших симпатий. Пожар собрал бездельников и хулиганов со всего Сметэма. Лорриган все еще держал его за руку, а кто-то другой, вроде случайно, пихнул его локтем в бок.

— Осторожно! — воскликнул доктор.

Людей в толпе охватила внезапная ярость. Доктора пихали, толкали, пинали. С него сбили шляпу и очки. Он позвал на помощь. Другие в толпе оглянулись, увидели, что происходит, и вмешались, кто за одну сторону, кто за другую. Уже через пару минут после первых слов Рокботэма на дороге кипела драка. Она была какая-то несерьезная, но доктора потрясла. Люди вокруг хрипели и рычали друг на друга, как звери, с отвращением вспоминал он. Вмешалась пара констеблей, и драка стихла. Внимание толпы опять обратилось к горящему дому, но пыхтение и хрипение продолжались, как будто у некоторых зрителей звериная природа брала верх над человеческой. Но все покрывал рев огня.

Прошел час, два. В шлангах давно кончилась вода. Прошло три часа. День кончался. Толпа то редела, то густела, то опять редела, а дом все пылал. Капитан пожарной бригады переговорил с полицейским инспектором, который предположил, что где-то в погребе мог храниться запас химикатов. Ведь мистер Берринджер был человеком науки, так?

— Очень может быть, — сказал капитан. — Но все равно как-то странно.

— Вы обратили внимание, что пламя совершенно скрывает дом? — заметил инспектор. — Обычно стены все-таки проступают на минуту-другую. А здесь ничего не видно, кроме огня. Просто какое-то огненное гнездо, вот на что это похоже.

— Ага, и с птицей внутри, — сказал капитан, раздраженно глядя на пламя, а затем на часы. — Слушайте, оно горит уже пятый час, и все так же сильно.

— Ну, надеюсь, вы его скоро потушите, — сказал инспектор и быстренько отошел в сторонку.

Наступила ночь. Огромное зарево было видно по всей округе. Казалось, пламя проникает сквозь землю. К полуночи сильно озадаченные пожарные обнаружили, что стена огня достигла уже середины сада. Казалось, огонь вырастает прямо из-под земли, как будто увядшая трава и твердая сухая земля под ней тоже горели. Усиливающийся жар отогнал тех пожарных, которые еще оставались. Один из них почти ослеп от неожиданной малиновой вспышки, когда попробовал приблизиться к дому. Зевак резко поубавилось. Но их разогнали не столько ночь и усталость, сколько отголоски сплетен в толпе. Один из пожарных сказал капитану:

— Вы слышали, что в городе все закрывается?

— Что значит — все закрывается? — спросил капитан.

— Пивные точно закрываются, говорят, — ответил пожарник. — По улицам звери бродят, — и он добавил еще одно «говорят».

— Ну, пивным в это время и положено закрываться, — пробормотал капитан. — Не городите чепуху.

Однако если бы капитан видел сейчас лежащий позади город, он с большим доверием отнесся бы к словам подчиненного. Двери заперты, улицы пустынны, испуганное население попряталось в темных домах. Рассказывали, что многие видели не то зверей, не то их тени. Те, кто посмелее, смеялись и нарочно выходили из дома, но к полуночи таких отважных не осталось. Пустынные улицы заливал лунный свет, а полнеба охватил отблеск пожара. То там, то здесь в переулках раздавались приглушенные шаги каких-то огромных существ. Глаза сомневающихся выглядывали из-за занавесок и видели их: огромную гриву Льва, гладкие кольца Змеи, а изредка даже гарцующего Единорога. Высоко в темном небе без устали парил Орел. Впрочем, может, он и отдыхал, но где-то в своих горах, созданных под стать ему, где он и лелеял свою эоническую мудрость. Там, среди Анд и Гималаев души, он быстро восстанавливал силы и опять летел делать свое священное дело, сея крыльями темноту, которая есть и ночь смертных, и ночь разума. Он понимал все: слышал слабые звуки младшего мира, который все больше переходил во владение Ангелов. Но что ему эти звуки, сколько бы печали в них ни слышалось? Круги разрушения ширились. Разваливались не только заброшенные сараи и пустые дома, столбы и изгороди. Рухнул жилой дом. Крики и стоны прорезали ночь. Немного позже в другой части города упал второй дом, а затем и третий. За дверями, запертыми на все замки, росла паника. Люди выходили помочь соседям, но, завидев что-то страшное, убегали; только те, кто видел серебристый рог и слышал серебристое цоканье Ангелов своего Возвращения, только они бестрепетно шли на помощь своим согражданам.

Все остальные, скорчившись в темноте, в ужасе ждали смерти.

Глава четырнадцатая

ОХОТА НА КВЕНТИНА

В понедельник утром за завтраком Дамарис осознала одну удивительную истину. Она сидела, уставившись на последний кусочек тоста на тарелке, когда к своему удивлению поняла, что совершенно не беспокоится. Она и раньше считала себя довольно спокойным человеком, которого если что и волнует, то вполне понятные и обычные вещи, но при этом она всегда воспринимала себя этаким постоянным, неизменным явлением, без конца подвергавшимся атаке со стороны докучливого беспокойного мира. Но сейчас пришло что-то совсем иное. Оказалось, что и она подвержена изменениям и беспокоится не о себе самой, как было на протяжении всей предыдущей жизни, а как раз об этом самом внешнем мире. Она не сразу поняла перемену, потому что здесь и сейчас словно бы и не было никакой Дамарис, о которой следовало беспокоиться. И хотя сегодняшняя искренняя прямота могла замутиться, а вновь обретенная невинность запятнаться, сейчас она воспринимала себя именно так. И она определенно чувствовала облегчение. Дамарис все еще хотела продолжать свою работу — ах, если бы она могла подойти к ней с этим своим новым чувством! Теперь она отчетливо видела, что все ее схемы весьма относительно передавали переживания великих умов и душ. Нет, работа, конечно, важна, но сейчас важнее ее первоочередная задача.