Сюзи Чарнас - Сиськи

Морда моя была замечательной, с двумя рядами белых острых зубов и небольшими ясными глазами, сверкающими в лунном свете. Немножко странно было видеть хвост, но я начинала привыкать к нему и вскоре поняла, какой он на самом деле красивый и пышный. Плечи мои стали широкими, их покрывал длинный лоснящийся мех, и я была такой нарядной масти: темной на спине и похожей на расплавленное серебро на груди и на брюхе.

Проблема была, однако, с языком, свисающим наружу. Я с ним намучилась, он выглядел и неприлично, и глупо. Я имею в виду, это был мой язык, длиной около фута, и он ловко укладывался поверх моих острых нижних зубов. Именно тогда я поняла, что не могу теперь придавать своему лицу многие выражения, — оно больше похоже было на маску.

Но оно было живое, это было мое лицо, и это были мои черные длинные губы, которые облизывал мой язык.

Без всякого сомнения, это была я. Я была оборотнем, как в кино, что крутят перед Хеллоуином. Но ничего похожего на тех уродов, которых на самом деле играют актеры, намазанные целыми фунтами грима. Я была великолепна!

Однако мне не хотелось просто прохаживаться тут перед зеркалом, любуясь собой. Я не могла больше оставаться взаперти в этой душной, переполненной запахами комнате.

Когда все утихло и я услышала, что папа и Хильда задышали так, как люди дышат во сне, я выскользнула на улицу.

Темнота была для меня не совсем темной и прохлада была острой, как уксус, но не неприятной. Куда бы я ни направилась, в воздухе ощущались струи запаха, словно волны, и я могла втягивать их своим длинным волчьим носом и перекатывать на языке. Это был совсем иной мир, с доносящимися отовсюду отчетливыми звуками и напоенный сочными, насыщенными запахами.

А еще я могла бежать.

Я побежала, потому что, когда я обнюхивала мешки с мусором, выставленные на обочине, мимо проехала машина и я здорово испугалась, что меня заметят в свете фар. Поэтому я понеслась по грязному проулку между нашим домом и соседним домом Моррисонов, и — вот дела! — я смогла мчаться почти беззвучно, смогла, не задумываясь, перескочить через их забор. Мои задние лапы были как стальные пружины, и я ловко и точно приземлилась на все четыре конечности, почти не заметив этого, не говоря уже о том, чтобы бояться, как бы не потерять равновесие или не вывихнуть лодыжку.

Боже, я могла бежать сквозь этот холодный воздух, густой и влажный от запахов, могла почти лететь! Это было как в тот последний год, когда у меня спереди не было еще этих сисек, которые подпрыгивают и болтаются, даже когда я просто быстро иду.

А теперь по моему упругому животу тянулись два ряда аккуратных небольших сосков. Я села и осмотрелась.

Затем стала разрывать мусорные мешки, чтобы выяснить, чем из них пахнет, но есть оттуда ничего не собиралась. Меня с души воротило от мысли, что мне вдруг пришлось бы лопать недоеденные другими людьми огрызки сосисок, и корки от пиццы, и жир и кости с их тарелок вперемешку с картофельным пюре и всяким прочим.

Когда мне попадались места, где останавливались и оставляли свои метки собаки, я приседала и тоже метила их мочой, прямо поверх их жалких брызг. Я просто перебивала их запах.

Я прыжками пронеслась по огромной лужайке вокруг усадьбы Уэнскомбов, где сроду не ходил никто, кроме азиата-садовника, и прогулялась по их шикарному "БМВ", оставив большие жирные следы на капоте и крыше. Никто не видел меня, никто не слышал меня, я была тенью.

Для всех. Не считая собак, конечно.

Стоял сплошной лай, когда я пробегала мимо, просто настоящая истерика, сначала даже напугавшая меня. Но потом я вдруг вывернула из проулка на Ридж-роуд, там, где стоят большие дома, и наскочила прямо на стаю из шести псов. Хозяева отпускают их гулять на всю ночь и вовсе не боятся, что их может сбить машина.

Они трусили по улице и проверяли мусорные мешки, выставленные на улицу, которые должны были увезти завтра. Ветер дул собакам в спину. Когда они увидели меня, один пес тявкнул от неожиданности, и все резко остановились.

Шесть псов. Я испугалась. И зарычала.

Собаки мигом развернулись, толкаясь в спешке, и бросились прочь.

Я не знаю, что бы они сделали, повстречайся они с настоящим волком, но, полагаю, я-то была чем-то особенным.

Я последовала за ними.

Они бросились врассыпную и побежали.

Что ж, я побежала тоже, и это был совсем другой бег. Я имею в виду, я вытягивалась во всю длину и мчалась, и это было просто счастье. Я погналась за одним из псов.

Туда-сюда, эта маленькая, похожая на терьера собачонка попыталась проскочить слева и юркнуть под ворота чьей-то подъездной дорожки, и все это без единого звука — терьерчик мчался изо всех сил, чтобы вопить, а мне просто нравилось бежать молча.

Как раз перед тем, как он смог бы проскользнуть под воротами, я догнала его и не раздумывая вцепилась ему в загривок, оторвала тельце от земли и изо всех сил встряхнула из стороны в сторону.

Я почувствовала, как хрустнула его шея, этот звук отозвался дрожью во всех костях моего черепа.

Я взяла его в пасть, и он показался мне почти невесомым. Я потрусила прочь, держа его в зубах, и под кустом в Бейкерс-парк я зажала его в лапах и впилась зубами в его брюхо, все еще теплое и трепещущее.

Как я уже сказала, я была голодна.

Кровь доставила мне совершенно невероятное наслаждение. Я с минуту стояла, озираясь и облизывая губы, тяжело дыша и упиваясь этим вкусом, потому что была просто ошеломлена им, это было сладостно, как мед или самый лучший шоколад на свете.

И я опустила голову и с чавканьем сожрала эту собачонку, подобно тому как нагибаешься к пицце и жадно поглощаешь ее. Боже мой, я умирала с голоду, так что мне было все равно, что мясо после того первого восхитительного укуса оказалось жестким и отвратительно пахнущим.

Я даже вылизала потом всю кровь с земли, не обращая внимания на то, что она была смешана с песком.

Той ночью я съела еще двух собак, одна была привязана бельевой веревкой на грязном дворе, забитом насквозь проржавевшими автомобильными деталями, а другая — толстый старый желтый пес, который громко сопел и слишком медленно двигался. Он был ужасно невкусный, а я к тому времени уже была сыта, так что поела совсем немного.

Я прогулялась по парку, поводя большим черным волчьим носом, и нашла скамейку, на которой мистер Грэнби каждый день сидит и кормит голубей, и ему наплевать, что никто больше не хочет, чтобы эти грязные птицы летали тут и обгаживали автомобили. Я сделала кучу на скамейку, прямо туда, где он всегда сидит.

Потом я пожелала заходящей луне доброй ночи: получилось переливчато — дикое "йоу-оу-оу!". И вприпрыжку поскакала домой, упруго пружиня толстыми подушечками на лапах и вывалив язык, и чувствуя себя просто супер.