Раиса Крапп - Ночь Веды

А потом он стал ловить на себе их странные взгляды. Потом они реже стали приходить в ригу, плели невнятные отговорки. Дальше — больше. Михась с Антипкой избегать Ярина стали. Отговорки больше не измышляли, при нечаянных встречах молчали хмуро и уходили. Да им отговорки и не нужны были теперь. У них в глазах все было написано. Вот тогда Ярин и начал злиться. Подумывал даже, как можно так дело с Аленкиной смертью повернуть, чтоб все доказы на этих двух придурков указали. И даже придумал вроде, а почему до конца не довел задуманное, и сам не знает. Тут вскоре Михась из деревни исчез может, почуял чего, да от греха подальше и утек. Федор, брательник Антипки-балаболки, пьяный по деревне бродил, дурным голосом охальные частушки орал, вот только пил теперь не с Ярином. А вскоре с ним вовсе удивительное случилось: ни с того, ни с сего с братцем неразлучен стал, и оба столь правильны да к труду прилежны сделались, что только плюнь на дураков, да рукой махни.

Так и остался при Ярине один Филька. Этот наоборот, смолой липучей прикипел. Ну да Филька всегда трусоват был, не гляди, что здоров как бык. А как сны дурные сниться зачали, он и затресся. Только рядом с Ярином и обретал подобие покоя, и все слова Ярина тут как нельзя более кстати были, Филька прям впитывал их, как сухой песок воду, учился стоять против призраков. А когда видел, что Ярину начихать на них, и ничегошеньки ему не делается, Фильке и самому уверенности прибывало.

Только все это радости Ярину уже не давало. Мало, что дружков бывших как подменили, и компания распалась, так и пастух ведь нежданно-негаданно оклемался. Ярина аж диво взяло — уж така любовь промеж ведьмачки и пастуха была, вроде бы одному без другого и не жить, а вот, поди ж ты! Хоть и печален лицом, а глаза уж не те угли потухшие, опять живым огоньком взялись. С чего? Может, кто утешить Ваньку взялся? То-то к вечеру он вроде как оживает и делается такой… ну будто любовник перед свиданием.

Запала Ярину эта мысль-догадка, и понял скоро, что не вернет себе покоя, пока не будет наверняка знать. Ведь как славно-то было бы, ежли б Аленкино место подле Ваньки без промедления другая девка заняла! Вот смеху-то было бы, вот бы отрада Ярину. А уж он бы расстарался, чтоб трескучей сорокой запорхала эта весть по Лебяжьему…

Вот так и оказался Ярин в одну из ночей под окошком Велининой избушки.

Только как ни прилаживался ухом — ничего услыхать не мог. А ведь на пастуха глядя, яснее ясного видел, что ждет Ванька кого-то к ночи. Непременно же должен быть кто-то у него! Неужто спят? Теперь Ярин не мог уже просто так уйти. Да еще и дверь, как нарочно, ровно бы войти позвала — Ярин только надавил легонечко, проверить, заперта ли, она и отошла беззвучно… Ярин не долго медлил — ужом скользнул в черную щель.

Один был Ванька. Ярин это сразу углядел, — лунный свет из окошка будто нарочно прямо на топчан падал, на спящего Ивана. И вот что поразило Ярина так, будто ни с того, ни с сего дубинкой в лоб ему звезданули: у Ивана было лицо счастливого человека. Что могло сниться ему такое, чтоб лицо засветилось от счастья? Никогда не доводилось Ярину такое видеть. А минуту спустя опамятовался. С какой такой дури стоит он тут и умиляется на сонного пастуха?! Какая ему с того радость? Кулаки сами собой сжались так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. И тут… волосы на затылке шевельнулись, будто кто-то встал прямо за спиной, подойдя неслышно, и теперь дохнул в затылок.

Глава сорок девятая

в которой Ярину открывается простое и легкое решение

Ярин обернулся по-волчьи, всем телом. Губы скривились в ухмылке:

— Ты что ль сном веселым его тешишь?

— Зря пришел, Ярин. Нету здесь чего ищешь.

— Ну ясно! Откуда ж взяться-то, коль ты за пастухом своим день и ночь пригляд ведешь. Уж забрала бы к себе. Хочешь, пособлю?

— Ох, Ярин, Ярин… Филипка под руку тебе приладился и роет могилу себе, а ты не роешь, ты уже земелькой себя присыпаешь.

— Складно врешь, Аленка! Сказки сказывать ты всегда мастерица была. Только вот меня тоже послушай: обстряпала дельце с Михаськой да брательниками и будет с тебя. Чего не упокоишься, блукаешь по ночам призраком? Видишь ведь — Филька уже не под силу тебе, дак а я-то и тем паче. Не дотянешься, ручонки коротки со дна омутового тянуться.

— Сам догадался аль надоумил кто? — насмешливо спросила Алена. — Не верь никому, ежели кто скажет такое. С тобою я могу сделать все, что вздумаю. Только уверять тебя в том не желаю. Ты сейчас одно всего слово правдивое сказал, что Михась с Антипом тебе не ровня. Это правда. Потому и спрос с тебя другой будет.

— Это какой же?

— Ты хорошо знаешь, чего хочу я. Давно знаешь. Я терпеливая — твой черед будет последний. Гляди на дружков своих бывших. Гляди на тех, у кого хватило ума и сил вырваться из черных силков. А Филька… поглядим, как он себя в жизни дальше определит. Пока он только себе вред несет — я буду ждать. А ежели остановить придется… — Алена подняла тяжелый взгляд, — не заколеблюсь. Гляди Ярин и выбирай. Придет срок — не ошибись. Ошибка дорогого стоить будет. Теперь — уходи! Не забыл поди еще, как незваных гостей отсюда выпроваживают?

Лицо, глаза Алены заледенели будто — Ярина холодом обожгло.

— Забудь дорогу сюда, забудь, в какую сторону двери открываются, разгоралось зеленое сияние в Алениных очах, жалило ледяными иглами. Начнешь Ивану козни измышлять — забудь тако же все, что говорила я сейчас ни минуты тогда отсрочки не дам, спалю, со свету сживу! Веришь?! — лют негромкий Аленин голос.

— Верю, — косноязычно выговорил Ярин, едва ворочая непослушным языком.

Он и впрямь, верил сейчас каждому Алениному словечку и клял себя на чем свет стоит, и клялся, что больше — никогда, ни в жисть даже не глянет в сторону пастуха.

— Пошел вон! — скривив губы, брезгливо бросила Алена, отворачиваясь от него, будто его уже не было в избушке.

Ярин, кажись, ощупью больше двери нашел, чем глазами. Как на дворе очутился — сам не знал, думал уж, что никогда не выйдет из Велининой развалюхи. А как охолонуло голову студеным ветром, брызнуло дождичком в лицо — в себя пришел. Не оборачиваясь, прочь устремился, зло меся землю, раскисшую от серых осенних дождей.

«Ах же ты!.. Мало, мало тебе было! Самому, своими руками надо было головой в воду засунуть, как кощщенку паршивую! Удушить бы тебя! — Ах, как зудели руки вот прямо сейчас стиснуть, смять тонкое девичье горло! — Сучка! Неймется еще?! Ну, погоди, ужо, ведьмачка поганая!»

Чего «погоди» — Ярин и сам еще не знал, а только рвалась из него злоба, распирала изнутри. Так бы и ощетинился черной ядовитой щетиной во все стороны — ну-ка, сунься, спробуй!