Владислав Реймонт - Вампир

Когда он очутился в своей комнате и, погасив огонь, стал думать о том, что надо бежать из этого дома, бежать сейчас же и навсегда, открылась дверь, кто-то тихо вошел, ступая босыми ногами, и раньше, чем он успел опомниться, кто-то упал ему на грудь, обнял его, чьи-то губы впились в него жадными, голодными поцелуями, и он услышал чей-то сдавленный голос — голос восторга, страсти, безумия...

Теперь он не мог спокойно думать об этом и бессознательно поднялся с места. Ему не хватало воздуха, какая-то безумная жажда обессилила его...

К счастью, окончился акт, занавес упал и громовое «браво» заставило его прийти в себя.

Они с Адой вышли в фойе. Генрих предпочел остаться в ложе.

— Я знаю, о чем вы думали, — сказала она, глядя на него.

— Разве я мог думать о чем-нибудь другом?

У нее на губах мелькнула таинственная улыбка.

— Если бы не эта встреча, я бы забыл, — шепнул он, как бы упрекая самого себя, — я бы забыл навсегда.

На одно мгновение их разделила человеческая волна.

— Мы должны завтра встретиться. Я приду в Британский музей в одиннадцать часов. Вы будете меня ждать?

— Вы приказываете, значит, буду.

— Ах, нет, я прошу, прошу, — мягко повторила она.

— Вы еще долго пробудете в Лондоне? — спросил он уже спокойнее.

— Это зависит от того, что вы мне скажете завтра.

Она поглядела ему в лицо робко, вопросительно.

— Я должен решить? Вы никогда не желали меня даже выслушать, а теперь... Какую же новую обиду вы готовите мне? — горько улыбнулся он.

Ада побледнела, глаза ее затрепетали, и почти со стоном она произнесла:

— Вы меня ненавидите!

— Нет, я только защищаюсь, потому что слишком хорошо помню прежнее.

— Итак, до завтра, я вам все и объясню.

— Я этого ждал десять лет, — прошептал он, возвращаясь в ложу.

Начался следующий акт. На сцене одна картина сменялась другою, но он ничего не замечал, не видел даже тех пламенных взглядов, какими окидывала его Ада. Он сидел согнувшись и перебирал в уме прежние обиды, мучил себя воспоминаниями того времени и той непонятной ночи.

Она пришла и сама отдалась ему.

Сколько ужаса было в этих мгновениях страсти!

И зачем? Зачем? Зачем?

Ах, да, завтра он наконец узнает обо всем.

Но кто и чем вознаградит его за муку стольких лет? Кто вознаградит: она ли, эта прекрасная мраморная женщина, которую он уже не любил и не желал? Ведь он мечтал о той, уже умершей, навек погребенной в сердце. Не воскреснет то, что рассыпалось прахом.

Теперь он хорошо помнил, как на заре она уходила от него и на все его мольбы и вопросы не ответила ни слова.

Ушла — как сон, и хотя вскоре яркий день заглянул в окно, солнце сияло и пели птицы, ему все-таки казалось, что все это было только мечтой. И в той радости, которая по временам охватывала его, было столько беспокойства, страха и неуверенности в собственном счастье, что все время до завтрака он провел в мучительном ожидании.

К завтраку она не вышла.

Он один только знал, почему не явилась она, и ему хотелось обнять весь мир в порыве безграничного счастья.

Развод, жизнь с любимой женщиной... все представлялось ему ясным, простым и искренним. Он был бы не в состоянии обманывать кого-либо: тайных любовников он презирал. Мечты о будущем опьяняли его, он ждал ее появления с невыразимой тоской.

Но она не выходила два дня.

Генрих говорил, что она больна и лежит в кровати.

Дольше Зенон не мог ждать: он написал ей письмо, в котором выразил всю свою любовь, всю веру и всю надежду на их совместную будущую жизнь.

Письмо она возвратила ему, не распечатав.

И на третий день, выйдя из своей комнаты, она была, как всегда, холодна, равнодушна и несколько высокомерна.

Он обезумел от горя и, не понимая, что с ней произошло, в отчаянии потребовал от нее решительного объяснения, но она отошла, не произнеся ни слова.

Он начинал думать, что произошла какая-то страшная ошибка.

Но однажды, в минуту сострадания, она сказала ему откровенно:

— Не спрашивайте, все должно быть по-прежнему, когда-нибудь я все объясню вам.

Но так как он не сумел жить по-прежнему, обманывать себя туманными надеждами, так как проходили недели, а она была все так же холодна, неприступна и далека, то он последним, отчаянным усилием порвал все связи, соединявшие его со страной, бежал и создал себе новую жизнь, почти позабыв обо всем пережитом.

А теперь, по прошествии стольких лет, перед ним встает призрак минувшего.

«Чего она от меня хочет? — угрюмо думал он, погружаясь в глубину ее гордых, царственных глаз. — Не пойду в прежнее ярмо, не дамся», — восстал он, раздражаясь все сильнее.

Когда вышли из театра, Генрих очень любезно напомнил ему, что он обязан проводить с ними все время.

— Я уже пригласила пана Зенона на завтра в Британский музей.

— Приду, если моя невеста не распорядится мною иначе.

У Ады на мгновение перехватило дыханье, но она спокойно сказала:

— О, да, невеста конечно же имеет преимущество перед нами.

Генрих стал с любопытством расспрашивать о невесте.

— Завтра расскажу подробно. Вы должны познакомиться с ней. Это даже хорошо, что так сложилось: она узнает по крайней мере хоть кого-нибудь из моих родных. До свидания.

И они расстались. Зенон возвращался домой раздраженный, злой на самого себя, на них и на весь мир и решил, что не пойдет в Британский музей.

«И зачем? Бередить старые раны? Что нового я узнаю? Узнаю, что все это произошло под влиянием грозы и минутной слабости?.. Но почему она со мной так поступила?» — вспыхнул в нем снова этот старый, так давно мучивший его вопрос, и он уже не мог принять никакого определенного решения.

Дома Зенон нашел письмо от Бэти, которая просила его прийти к ним возможно скорее, чтобы решить вопрос о поездке на материк. Письмо было написано с такой глубокой нежностью, что под его влиянием Зенон забыл на время о том, что его мучило, и написал очень искренний и подробный ответ. Он уже встал, чтобы отнести письмо швейцару, как вдруг постучали в дверь.

— Войдите! — крикнул он удивленный: весь пансион давно уже спал.

На пороге стоял малаец и что-то бессвязно бормотал.

— Что случилось? Говори яснее, не понимаю!

— Идите скорее... сидит еще с тех пор, как стало смеркаться... я не...

Зенон больше его не слушал и бросился наверх.

В круглой комнате, там, где когда-то происходила сцена бичевания, Джо сидел на полу, поджав под себя ноги, согнувшись и глядя вперед стеклянными глазами.

Хрустальный шар под потолком мерцал бледным зеленоватым светом.

— Джо, Джо!

Тот даже не шелохнулся, только безумная улыбка заиграла на его синих губах, потом он беззвучно пошевелил губами и наклонился несколько вперед. Зенон проследил направление его взгляда и остолбенел. Напротив у стены сидел кто-то совершенно похожий на Джо, как бы его зеркальное отражение, так же согнутый, с такими же стеклянными глазами, с той же безумной улыбкой на посиневших губах.