Стивен Вудворт - Сквозь фиолетовые глаза

Мэддокс отрезал кромку бумаги с четвертой фотографии Натали Линдстром. Боже, она была хорошенькой. Она особенно нравилась ему с короткими черными волосами – так обычно выглядела Эми. Линдстром: он был уверен, что уже посвятил ей пару страниц – про суд над Мьюнозом и все прочее.

Мужчина отложил ножницы и взял огромный альбом с пола возле кровати. Поставив его перед собой, он перевернул несколько листов покрытого пленкой жесткого картона. Обычно используемые для размещения снимков, они были заполнены журнальными и газетными статьями, многие из которых пожелтели от времени. Некоторые были взяты из «Нэшнл Джиогрэфик», некоторые вырезаны из «Уикли Уорлд Ньюс», но тема всех собранных вырезок была одна и та же: успехи известных фиолов.

Несколько страниц содержали также некрологи.

Мэддокс нашел страницы с Натали Линдстром и вставил между ними пустой лист картона. Оттянув защитную пленку, он положил фотографии Линдстром на шершавую поверхность картона, располагая их по окружности вокруг той, где она была с черными волосами, его любимой.

Вернув пленку на место, Клем отложил альбом и снова взял ржавые ножницы. Он рылся в окружавших его газетах, пока не нашел лист, уже испорченный предыдущими вырезками.

Однако фотография викторианского дома Люсинды Камэй оставалась нетронутой, и он с улыбкой начал вырезать ее. Мэддокс был большущим фанатом Люсинды Камэй и уже собрал большинство ее дисков.

Ему всегда хотелось узнать, где она живет...

Глава 20

Тихая ночь

Джон Руэл, агент безопасности Североамериканской Корпорации Загробных Связей, согнул надломанный переплет своего «Тома Клэнси» и снова уперся глазами в страницу, которую читал. Перечитывая параграф, на котором остановился, он обнаружил, что не может держать глаза открытыми до его конца. Не помогало, что единственным источником света в комнате был антикварный электрический канделябр, чьи голые лампочки сияли так же тускло, как пламя свечей, которое они имитировали.

Встряхнувшись, Руэл бросил книгу на соседний стол и сделал последний глоток холодного кофе из пластмассовой походной кружки. Его произвольно поставили на ночную смену в дом Камэй после того, как он неделю работал по утрам, и у него было чертовски мало времени, чтобы включиться в новый режим сна. Хорошо, что эти стулья восемнадцатого века были такими неудобными, иначе он бы отключился еще час назад.

Джон встал и прошелся по паркетному полу гостиной, чтобы немного размяться, и пожалел, что не может спуститься на кухню за очередной порцией кофе. Дедушкины часы в углу сказали ему, что была уже почти половина третьего ночи. До конца смены оставалось еще больше трех часов. Может, ему стоит позвать дежурившего внизу Хокса и заказать пиццу и немного колы?..

Руэл оставил дверь гостиной открытой, чтобы можно было наблюдать за входом в спальню хозяйки. Камэй, очевидно, спала как младенец, потому что с тех пор, как она вошла туда, не было слышно ни звука.

– Хорошо ей, должно быть, – посетовал он. Стараясь осторожно наступать на скрипучие доски, он пошел по коридору к лестничной площадке второго этажа, чтобы размять ноги.

По другую сторону двери в плюшевом великолепии своей кровати с балдахином лежала Люсинда Камэй. Несмотря на роскошь, она спала плохо. Дыхание женщины было быстрым и прерывистым, и она запуталась в атласных простынях, извиваясь в ночных кошмарах. Люси открыла рот, но крик застрял в горле, словно кусок кости. Она пыталась избавиться от нее, и брюшные мышцы напрягались.

Затем свинцовое спокойствие разгладило ее помятую плоть. С холодной неторопливостью фиолка открыла глаза и перекинула ноги с кровати на пол.

Простыни соскользнули с голого тела, когда она села на краю матраса. Люси улыбнулась, посмотрев на голубевшую в полумраке наготу своих грудей, и легонько дотронулась до впадинки между ними. Скоро, однако, ее улыбка исчезла, сменившись выражением хмурой решимости.

С кошачьей грацией Люси прокралась от кровати к двери, ведущей в коридор. Потихоньку, миллиметр за миллиметром, она открывала дверь, пока не образовалась щель, в которую можно было заглянуть одним глазком. Сквозь нее она увидела Руэла, прогуливающегося по холлу.

Женщина прикрыла дверь и подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Оранжевый свет уличного фонаря просачивался сквозь кружевные занавески закругленных окон в углу. Там, в центре цилиндрической башни, завивались вокруг столба металлические ступени, исчезая в люке на потолке.

Не беспокоясь из-за отсутствия одежды, Камэй пересекла комнату и поднялась по ступеням, задержавшись наверху, чтобы поднять дверь люка, пока кронштейны петель не зафиксировали ее в вертикальном положении. Ступив на пол, женщина опустила дверь на место.

Теперь она стояла в верхней комнате башни, идеально круглом помещении, отделанном полированными панелями из калифорнийского красного дерева. Вверху, едва видимая, поддерживала крышу пирамида деревянных балок. В центре комнаты стояли стул, пюпитр, двенадцатиструнная акустическая гитара на собственной стойке, чемоданчик для флейты и записывающая система с четырьмя дорожками, которой Камэй пользовалась для записи демо-песен, которые она сочиняла в свободное время. Через каждые 90 градусов по кругу находилось окно. Два окна рядом с уличным фонарем обеспечивали скудное освещение комнаты, в то время как два других открывали вид на ясное ночное небо.

В одном из окон с видом на небо маячил черный силуэт.

Словно невеста, готовая бежать с возлюбленным, Камэй поспешила к окну, отодвинула шпингалет и подняла раму. Темная фигура, сидевшая снаружи на остроконечной крыше, с обезьяньей ловкостью нырнула в отверстие. Оказавшись внутри, человек поднялся в полный рост, встав перед Камэй, его голова и тело являли собой неопределенную темную продолговатость.

Она улыбнулась, взяла его одетые в резиновые перчатки руки в свои, а затем, голая, опустилась на деревянный пол, потянув его за собой.

Вернувшись в гостиную, агент Руэл плюхнулся обратно на неудобный стул восемнадцатого века и снова открыл книгу.

В половине четвертого пришел Хокс, принеся пиццу «пепперони» с черными оливками и пару бутылок содовой, которые они прикончили, осторожным полушепотом жалуясь друг другу на План здоровья Корпорации. Стефани Корбетт сменила Руэла с затуманенными глазами в шесть, заняв пост в гостиной.

Когда Люсинда Камэй не появилась в десять утра, Корбетт решила постучать в дверь спальни, но потом передумала: зная, насколько мисс Камэй ненавидела, когда ее беспокоили, Корбетт ни за что бы не хотела пробудить ее от приятного сна. Кроме того, Джон доложил, что ночь была тихой и скучной.