Владимир Колышкин - Атолл

   - А почему с Мониту должно что-то случиться? - спросила Алисия, направляя большой сосок правой груди на Охама. Алисия никогда не носила нижнего белья, а верхнее у нее было вызывающе тонким.

   - Говорят, появилась акула-людоед... - ответил бригадир, косясь одним глазом на выпирающий сосок Алисии, а другим контролируя свое блюдо. - А наш Мониту большой любитель сёрфинга. Вечернее купание опасно. Они как раз выходят на охоту.

   - И большая акула? - спросил месье Жалюзи.

   - Просто громадная, - ответил бригадир. - Вот такие челюсти!

   И он широко раскинул громадные свои руки.

   - Я даже знаю имя этой акулы, - усмехнулся пан Фунек. - Её зовут Охам Дженкинс. Посмотрите, как он расправляется со стейком. Это же просто жутко такое видеть.

   Все засмеялись. Потом шумно заулюлюкали, приветствуя знаменитого писателя, появившегося в сопровождении доктора. На веранду бара первым поднялся Джон Кейн. Почти целый день он сдерживался, чтобы не выказать никаких признаков американского превосходства. Но к вечеру не сдержался - и показал.

   - Ого! - воскликнула Алисия. - Я много штук держала в руках, но такую первый раз вижу. Как её зовут?

   - Меч-рыба, - ответил Джон Кейн, с напрягом, обеими руками, держа рыбину за хвост, но и то не удержал - воткнул длинный острый шип в деревянный пол веранды. - Много дней я уже гонялся за такой... и вот наконец-то поймал. Около ста фунтов потянет.

   - Это сколько будет в килограммах? - полюбопытствовал бармен Бессонный.

   Все стали в уме подсчитывать, переводя числа из англо-американской системы мер и весов в европейскую. Быстрее всех сообразил шустрый поляк.

   - Сто фунтов равняется сорока килограммам, - ответил пан Фунек. Это был человек лет тридцати пяти, с типично славянской внешностью, с хриплым голосом, чрезвычайно обидчивый, как все поляки, из-за постоянно переживаемого чувства гордости за свою нацию, каковое чувство накладывалось на чувство этнической неполноценности.

   - А в фунтах все-таки больше, - сказал бармен.

   - Приглашаю всех сегодня на ужин в бар, - объявил Джон Кейн. - Жан-Люк! Прими эту рыбину и приготовь её нам сегодня на ужин. Только меч не выбрасывайте...

   - С вашего позволения, я повешу его в зале, - сказал Жан-Люк и кликнул поварят. Поварята прибежали с кухни и, с надрывом физических сил, уволокли меч-рыбу в подсобку.

   Джон Кейн присел на высокую табуретку, устало положил руки на стойку.

   - Вам как всегда? - спросил Жан-Люк. - Виски "Джони Уокер"?

   - Нет, налей-ка мне сегодня водки. Какая у тебя есть?

   - Stolichnaya vodka пойдет?

   - О'кей. Сделай её с мятой и со льдом.

   - Разумеется, со льдом. - кивнул бармен. - Что-нибудь съедите?

   - Да. Принеси мне, пожалуйста, булочку с сыром, помидорами и каперсами.

   Бармен повернул к себе раструб из надраенной латуни и гаркнул туда заказ писателя. Труба тянулась в кухню, как на корабле, обычно такая тянется в машинное отделения с капитанского мостика. Бармен был здесь капитаном, а его стойка - мостиком.

   Жан-Люк улыбнулся Уилсону:

   - А что закажет уважаемый доктор?

   - Только банку "Гиннеса".

   В бар зашли два западных туриста, одетые в пестрые рубашки-аллоха и трусы бермуды. Один был полный, рыхлый, другой - тощий и жилистый.

   - What's up, dude? - [Как дела, чувак? (англ.)] обратился к бармену толстый развязным тоном и стало ясно, что пришли американцы.

   - Excellent, - [великолепно! (англ.)] приветливо ответил бартендер. Он всем отвечал приветливо, даже последним засранцам.

   Посетители заказали "Дайкири". "Побольше рому налей", - сказал бармену толстый.

   - Опять эти двое, - сказал доктор, наклонясь к Джону.

   Писатель отхлебнул водки, посмотрел поверх тяжелого восьмигранного стакана.

   Американцы громко разговаривали, будто были у себя в Бруклине, не обращая ни на кого внимания. В иное время Кейну стало бы стыдно за своих соотечественников, за их неряшливый вид, за громкий бестактный голос, за развязную манеру поведения (Самым отвратительным из них был толстый, он в основном и говорил, а тощий больше помалкивал и озирался по сторонам, будто ища с кем бы подраться), но сейчас ему было не до критических наблюдений. Джон собрал всю свою волю в кулак, делая вид, что совсем не испугался. Мимоходом подумал, что давешняя парочка успела переодеться в более легкую одежду.

   Толстый громогласно стал рассказывать анекдот про двух евреев.

   - Как же мы быстро теряем свою политкорректность, едва выехав за границу цитадели демократии, - посетовал доктор.

   - Ну правильно, край дикарей, чего стесняться, - стараясь держаться бодро с иронизировал Джон Кейн.

   Толстый говорил, давясь от смеха:

   "Один еврей звонит другому еврею:

   - Слушай, Абрам, как ты относишься к евреям?

   - Я их ненавижу, когда они звонят мне по телефону в три часа ночи!!!"

   Тонкий в знак солидарности едва не подавился от смеха. Откашлявшись, он в отместку рассказал свой анекдот:

   "Вчера по ящику для идиотов показывали какое-то идиотское шоу, и я как идиот его смотрел".

   Толстый прыснул коктейлем от смеха и тоже закашлял.

   - А где наш Гоген? - спросил Кейн свою компанию, чтобы только не видеть тех двоих ублюдков.

   - Годо на пленэре, - ответил директор гимназии месье Жалюзи. - Пишет с натуры вечерний прибой.

   - И вот что интересно, - вклинился в разговор бригадир Охам Дженкинс (он съел свое мясо и теперь ему хотелось поговорить о высоком), - волны у него получаются всегда одни и те же. Как щепки. Как хотите, господа, но мне такое искусство не по нутру. Я целый день тружусь на причале, уж я-то знаю, какие бывают волны.

   - Вода - самый трудный элемент изображения для художника, - взял слово доктор, крутя в руках полупустую, всю в слезах, банку "Гиннеса". - Не всякий её может написать. Мне нравится, например, Рокуэл Кент...

   - Лучше всех писал воду русский художник Айвазовский, - высказал свое мнение Джон Кейн.

   - Русский реализм устарел, - высокомерно отмахнулся пан Фунек.

   - Абстракционизм еще более устарел, - ответил Кейн. - Все возвращается, и сейчас самое авангардное направление как раз реализм.

   Джон не жаловал поляка. В свое время писатель несколько раз пытался поговорить с ним, как со славянином, о России, но пан Фунек только отфыркивался или презрительно отвечал, что для него, пана Фунека, сразу за восточной границей Польши начинается Аляска. На что доктор с чисто британским чувством юмора рассказал анекдот про Буша-младшего, рассматривающего глобус.

   - Кстати, о воде, - сказал бригадир Охам. - Один местный житель строит ковчег.