Фрэнсис Вилсон - Апостол зла

— Мне от него ничего не нужно. Я тебе уже сказала.

— У него особняк, у тебя скромная квартирка в садике.

Лизл осознала, что, злится, очень злится. Но признание в этом означало бы, что она позволяет Брайану одержать еще одну победу. Поэтому она не ответила.

Раф долго смотрел на нее, потом сказал:

— Выглядит не совсем справедливо, правда?

— Жизнь несправедлива, Раф. Если ждать справедливости от жизни, свихнешься задолго до своей кончины.

— Прекрасно! — вскричал он. — Я сам не мог бы сформулировать лучше. Справедливость придумали люди. Жизнь ее не гарантирует, и мы должны заботиться об этом сами. Поэтому я тебя сюда привез. Теперь мы знаем, где живет доктор Каллаген, и можем внести в его медвежий угол немножечко справедливости.

Улыбка Рафа, который с шумом и ревом промчался мимо закрывшейся двери гаража Брайана, устрашила Лизл.

Они перекусили, и Раф попросил Лизл остаться. Они только что сбросили последние одежды, когда Раф вытащил из шкафа черный кожаный ремень и протянул ей.

— Зачем это? — спросила Лизл.

Она повертела его в руках. Длинный, фута четыре, и два дюйма в ширину.

— Я хочу, чтобы ты испробовала его на мне.

Лизл почувствовала, как внутри у нее вдруг что-то сжалось.

— Что это значит — «испробовала»?

— Я хочу, чтобы ты хлестнула меня.

В желудке у Лизл екнуло.

— Это противно.

— Что противно?

— Слушай, Раф, я люблю тебя, но не могу примириться с твоими мазохистскими штучками.

Его глаза неожиданно загорелись.

— С моими штучками? Лизл, да это ведь ты мазохистка! Это ты позволяла людям себя унижать, топтать, сковывать, пока не пришла к выводу, что такова твоя доля, твой образ жизни. Каждый день твоей жизни — мазохизм, Лизл! Ты должна править миром, а не довольствоваться жизнью у него под пятой!

— Я не хочу никому причинять боль, Раф.

Он подошел и нежно обнял ее.

— Знаю, Лизл. Это потому, что ты хороший человек. Но в тебе столько злости, что просто страшно. Она кипит в тебе.

Лизл признает — он прав. Она никогда раньше не понимала, сколько в ней злобы. Но теперь невозможно отрицать это. Она открыла это с тех пор, как познакомилась с Рафом — кипящую в глубине ее существа ярость. И каждой прошедшей неделей чувствовала, как она поднимается на поверхность.

— Я ничего не могу с этим сделать.

— О нет, можешь. И сделаешь. Ты должна выпустить эту злобу наружу, прежде чем стать новой Лизл.

— Не знаю, хочу ли я стать новой Лизл.

— Тебе нравится старая Лизл?

— Нет. «Господи, нет!»

— Тогда не бойся перемениться.

Слова его были такими мягкими, такими нежными, прикосновение обнаженной кожи таким теплым. Звук его голоса, покачивая, убаюкивал ее.

— Поэтому я провел тебя через все эти маленькие безликие преступления. Они символичны. Они позволили тебе изливать злобу маленькими безвредными дозами и под вели тебя ближе к новой Лизл. То же самое сделает этот ремень.

— Нет, я…

— Слушай меня, слушай меня, — тихо шептал он, почти касаясь губами ее уха. — Это акт символический. Я не желаю, чтобы ты в самом деле причинила мне боль. Поверь, мне будет приятно, а не больно. Относись к этому так же, как к нашим маленьким кражам, — фактически они никому не причинили вреда. И здесь будет то же самое. Не надо бить меня с силой. Просто хлестни по спине и представь, что я — Брайан.

— Раф, пожалуйста… — Ее начинало подташнивать.

— Какой тут вред? Ты не причинишь боли мне и не причинишь боли Брайану. Только поможешь себе. Это символически, помни. Символически.

— Ладно, — сказала она наконец. — Символически.

Ей не хочется этого делать, но раз Раф считает, что это так важно, можно попробовать. А если это как-то облегчит ее злобу — хотя непонятно, как это возможно, то пойдет на пользу. А если нет, то, покончив с этим, они займутся любовью. Вот чего ей действительно хочется.

Раф лег на постель лицом вниз, подставив под ремень гладкую голую спину.

— Хорошо, — сказал он. — Двадцать ударов. Только думай, что я — это Брайан, и бей по спине.

Чувствуя тошноту, Лизл взмахнула ремнем и опустила его во всю длину на спину Рафа. Он рассмеялся.

— Ну ладно, Лизл. Это смешно. Перед тобой Брайан. Парень, которого ты любила, которому верила так, что вы шла за него замуж.

Лизл опять замахнулась и ударила чуть посильней.

— Это все, на что ты способна? Лизл, это парень, который наверняка водил тебя за нос, когда ты была еще невестой. А во время судебных слушаний при разводе ты узнала, что он путался с однокурсницами через неделю после возвращения из свадебного путешествия.

Теперь она хлестнула сильней.

— Вот так. Просто представь, что я — тот самый парень, который позволил тебе работать на него целыми днями, чтобы он мог получить степень, а когда тебя не было, затаскивал в твой дом дешевку с ночного дежурства и трахал ее в твоей постели.

Лизл вспомнила дикое выражение лица Брайана, когда он рассказывал ей об этом. Ремень громко щелкнул по спине Рафа. Она хлестнула еще раз, еще сильней.

Щелк!

— Хорошо! Перед тобой парень, который взял тебя в жены не как женщину, а как ломовую лошадь, как талон на питание.

Щелк!

— А когда перестал нуждаться, вышвырнул тебя, как старую газету.

— Будь ты проклят! — услышала Лизл свой собственный голос. Раф расплылся в ее глазах, затуманился, она хлестала, хлестала изо всех сил. Еще и еще, снова и снова, пока не увидела что-то красное…

…на спине Рафа.

Кровь. На коже зияла глубокая рана.

— О Боже мой!

Ярость вдруг улетучилась, оставив ее холодной, больной и слабой.

«Это я сделала? Что происходит? Это не я!» Она рухнула на колени возле кровати.

— О, Раф! Прости меня!

Он повернулся к ней.

— Ты шутишь? Это просто царапина. Иди сюда.

Он опрокинул ее на постель рядом с собой. Она видела, как он возбужден. И он принялся целовать ее, согревать ее, прогоняя холод, и страх, и сомнения, изливая внутрь тепло, пока оно не превратилось в пламя.

Потом прижал ее к себе покрепче и погладил по голове.

— Ну вот. Тебе лучше?

Лизл понимала, что он имеет в виду, но ей не хотелось рассуждать об этом.

— Мне всегда лучше после любви.

— Я говорю про ремень. У тебя не возникло чувства очищения, обновления?

— Нет! Разве я могу чувствовать удовлетворение от того, что так ранила тебя!

— Не говори глупостей. Ты меня вовсе не ранила.

— У тебя кровь шла!

— Царапина.

— Нет, не царапина. Повернись, я тебе покажу.