Питер Страуб - Пропавший мальчик, пропавшая девочка

— А что, по мне, так все вполне логично.

— А по мне — знаешь как?

— Как — великая идея?

— Нет, чувство вины.

Марк резко остановился и уставился на него.

— Да-да, вина, чистой воды. И ты не выдержал Ты во всем винишь себя.

Марк обвел взглядом уличные фонари, припаркованные машины, афиши на тротуаре перед домами на Джефферсон-стрит. Он был ошеломлен.

— Нет, похоже, никому меня не понять. Ни папаше, ни даже тебе. Только дядя, наверное, в состоянии — у него хоть воображение есть. Кстати, он сегодня приезжает. Может, уже приехал — Марк показал рукой на «Форцгеймер», не зная, что в этот момент я стоял у окна своего номера на четвертом этаже и смотрел на них. — Он обычно там останавливается, в «Форцгеймере». Номера-то там не дешевые. Для писателя он очень прилично зарабатывает.

(Довольно мило, но не совсем так.)

— А что, пошли зайдем к нему прямо сейчас, а? — предложил Марк. — Хочешь?

Джимбо отказался. Непредсказуемый взрослый чужак из Нью-Йорка мог все осложнить. Мальчишки зашагали дальше по улице, пока футах в пятидесяти от съемочной группы крепкий мужчина с длинной седой бородой, как у «ZZ Тор», и с биркой с именем на веревочке вокруг шеи не махнул им рукой, чтобы остановились.

— Во, это тот чувак из «Семейных уз», — сказал Джимбо.

— Майкл Джей Фокс? Ты псих. Майкл Джей Фокс не такой старый.

— Да не тот, а мужик, который играл его отца.

— О, так он тоже сейчас, наверное, старый. Слышь, хорошо сохранился, а?

— Может, он и хорошо сохранился, да только вон та машина сейчас его раскатает, — сказал Марк, и мальчишки рассмеялись.

Беда в том, что отец Марка все испортил Они увидели, как машина Тимоти Андерхилла подъехала к дому, и Джимбо мог с уверенностью сказать, что его друг пришел в восторг от одного только вида своего дядюшки, шагающего к крыльцу. Джимбо подумал, что выглядел дядюшка как свой парень — в джинсах и голубом блейзере, такой важный и немного расслабленный. У него было лицо тертого калача, бывалого парня, с которым можно ладить.

Но когда Джимбо и Марк выключили музыку и вышли из комнаты, отец Марка ляпнул какую-то дурость еще до того, как они добрались до лестницы, — что-то вроде «а вот мой сын и наследник и его закадычный и преданный друг», что заставило их обоих почувствовать себя идиотами. Когда их представляли, папа Марка назвал Джимбо старинным другом сына и вел себя с ребятами так, словно они были второклашками, что сделало их пребывание в доме просто невыносимым Затем папаша Марка опять начал читать мораль — например, во сколько им необходимо быть дома. Джимбо обратил внимание, что Марк нервничает все сильнее и сильнее. Он выглядел как человек, только что поставивший мину с часовым механизмом и горящий желанием поскорее унести ноги, чтобы не взлететь на воздух вместе с ней.

Как только им удалось вырваться, Джимбо неохотно последовал за Марком до дорожки напротив дома 3323, где никакие призрачные силуэты не маячили за окном гостиной. Джимбо вынужден был согласиться: может, тогда что-то и было, но сейчас дом казался пустым, как скорлупа выеденного яйца. Это было видно с первого взгляда. Единственное, что двигалось там, — это оседающая пыль.

— Мы сделаем это, — твердил Марк. — Веришь не веришь, но мы это сделаем

— Хочешь, чтоб я пришел сегодня в зал прощания?

— Если ты не пойдешь, то и я не пойду, но я там должен быть обязательно, так что...

— Ну да, я же «закадычный и преданный», — сказал Джимбо.

Одинокий и такой большой на вершине такого маленького холма, дом «Тротт бразерс» поразил воображение Джимбо, разбудив ассоциации со старинным замком с подземными темницами и рыцарским доспехами. Внутри он казался одновременно и огромным, и обветшалым. Им указали на маленькую комнату, похожую на часовню, с четырьмя рядами стульев, обращенных к открытому гробу. Джимбо это казалось чудовищным, жестоким, бестактным Марка буквально вынуждали смотреть на лицо мертвой матери! Одно дело — оказывать уважение умершему, но как же насчет уважения к чувствам живых? Джимбо отважился взглянуть украдкой на бледную фигуру в гробу. Лежавшая там женщина не была похожа на маму Марка — она скорее напоминала младшую сестру миссис Андерхилл, напоминала кого-то, кто жил абсолютно другой, не как у мамы Марка, жизнью. Почти тут же в комнату вошли мужчины, и Джимбо с Марком уселись на последний ряд.

Отец Марка вручил ему карточку-открытку с видом гавайского заката с одной стороны. Перевернув ее, Джимбо увидел напечатанную молитву «Отче наш» под именем Нэнси и датами ее жизни.

— Ты как? — шепнул он Марку, который крутил карточку в руках, будто пытался отыскать ключ к разгадке убийства в детективном романе.

Марк кивнул.

Пару минут спустя он наклонился к другу и зашептал:

— Как думаешь, слинять или не стоит?

Джимбо покачал головой.

Филип велел сыну подняться на ноги и проявить уважение к своей матери. Марк встал и пошел по проходу, остановившись перед самым гробом Джимбо наблюдал, как Филип инсценировал драматичный момент и обнял сына за плечи, наверное, впервые с тех самых пор, как ему исполнилось десять. Он не мог не сделать так, подумал Джимбо. В сущности, он и не подозревал, что позирует для камеры несуществующего фотографа Филип, конечно, думал, что выглядит искренне. А Джимбо заметил, как Марк поежился, ощутив прикосновение отца.

Как только Филип отошел в сторону, Джимбо встал и направился к другу. Он не хотел смотреть на приукрашенную не-Нэнси в гробу, поэтому шел медленно, но ему больно было думать о том, что Марк стоит там один на один с самим собой. Когда Джимбо подошел и встал рядом с Марком, тот посмотрел на него, и по его смягчившемуся взгляду Джимбо понял, что друг благодарен ему.

Едва слышно Марк проговорил:

— Джимбо, сколько мне еще здесь стоять, как думаешь?

— Думаю, уже можно отойти, — ответил он.

Марк смотрел на женщину в гробу. Его лицо было как застывшая невыразительная маска. Одинокая слезинка вытекла из уголка левого глаза, затем — правого. Испугавшись, Джимбо вновь вгляделся в лицо друга и увидел, что маска начала дрожать. Слезы наполнили глаза Марка. И тут же Джимбо почувствовал, что вот-вот заплачет сам.

От дальней стены комнаты донесся театральный шепот отца Марка:

— Бедный ребенок, как же он теперь...

И слезы Джимбо высохли прежде, чем пролились. Раз это слышал он, значит, слышал и Марк.

Глаза мальчишек встретились. Лицо Марка густо покраснело. Тимоти Андерхилл произнес что-то слишком тихо, а отец Марка, почти не снижая голоса, ответил: