Сергей Арбенин - Собачий род

Стёпка взял чашку, поставил на стол. Котёл с рыбой выставил за дверь, на полку в маленькой холодной клети.

— Больше тебе жрать нельзя, однако, — а то опять сдохнешь. А Стёпка пойдет, ещё погуляет маленько. У Стёпки дел накопилось много. Болел Стёпка. Видно, потому и не знал, что в тайге творится, о чём говорят.

* * *

Вечером Степка, раздевшись до рубахи, присел над Тарзаном. Осмотрел спину, заглянул в пасть.

— Э, старый ты, однако! Как такой старый через Лонк-Сур-Я, пастбище духов, прошёл? Не знаю. Что жрал? Не знаю. Хвою, однако.

Стёпка качал головой.

— Вижу, не простой ты пёс, и не зря сюда пришёл. А вот зачем пришёл — как это узнать, а?

Он перевернул Тарзана на спину. Погладил. С брюха стала кусками — кое-где вместе с кожей — отваливаться шерсть. Стёпка озабоченно кивал головой.

Тарзан терпел, только изредка поскуливал и потявкивал, как обиженный щенок.

— Ты лежи, жди. Сейчас тебя лечить буду. Фершал я хороший. Сам себя от смерти вылечил, однако.

Он стал прикладывать к красным, обнаженным пятнам на животе Тарзана вываренную березовую кору, смешанную с густым отваром подорожника. Густо обмазал все брюхо, переложил спиной вверх. Осмотрел лапы — и их обмазал пахучими снадобьями. Завернул Тарзана тряпкой, забинтовал лапы, и даже хвост.

Потом снова налил полную чашку густого рыбного варева.

— Жри теперь! Тебе поправляться надо.

Тарзану было больно, он отворачивался от еды, поскуливал.

— Жри, говорю! Сегодня только рыба, завтра мяса добуду — у меня в лабазе припасы.

Тарзан из вежливости похлебал из чашки. Положил морду на обмотанные тряпицами лапы. Задремал.

А Стёпка, затеплив керосиновую лампу, сидел за столом и думал. Чёрный от загара лоб прорезали глубокие морщины. Стёпка вздыхал и качал головой.

— Однако, ничего не придумаю один. Надо Катьку звать. Она годами постарше, видела больше.

* * *

Катька пришла через несколько дней.

— Живой ещё? — сказала она вместо приветствия.

— Недавно чуть не помер. Однако даже в лодку с тенями сел, да потом очнулся.

Катька пожевала чёрными губами. Сняла старую доху, под которой оказалась телогрейка. Сняла и телогрейку, стащила пимы и блаженно вытянула ноги в чулках, связанных в одну иголку.

Ноги были толстые, искривленные.

— А я ходить плохо стала, — пожаловалась она. — Раньше, бывало, на лыжах до посёлка за день добегала. А теперь и думать боюсь. Как до сельпо дойти? Мука кончилась, спичек мало, соли.

— Соли дам, и спичек дам, — сказал Степка. — Муки тоже дам, только у меня у самого мало.

Показал на Тарзана, который мирно дремал у них под ногами, спиной к печке.

— Вот показать тебе хотел.

Старуха внимательно посмотрела на пса.

— У таких, говорят, три глаза. Два обыкновенных, и один на лбу, под шерстью. Он этим глазом духов видит. А у этого, видишь, не один глаз под шерстью, — а целых два.

— И я то же самое подумал, — сказал Степка. — Только не пойму, как он до Югана добежал, если городской.

— Откель знаешь, что городской?

— А ты погляди. Это он сейчас шибко худой, больной. А был-то, видно, что лошадь. И тайги совсем не знает.

Катька стала качать головой из стороны в сторону. Думать.

Стёпка молчал, ждал.

Наконец Катька сказала:

— Шкура у него плохая. Доху не сошьёшь. Разве шерстяной пояс связать? А то что-то спина болит.

— Тьфу ты! — в сердцах сказал Стёпка, даже ногой притопнул. — Долго думала, — сказала глупое.

Тарзан поднял голову, внимательно посмотрел на Стёпку, на Катьку. Потом приподнялся, пошатываясь, и легонько зарычал.

Старики уставились на него.

— Это он на тебя, дуру, рычит, — сказал Стёпка.

— Ну, раз я дура, так пойду домой, — деланно обиделась Катька. — Даже муки не возьму.

— Тьфу! Опять дура! Я тебя для чего позвал? Муки дать?

— Не знаю, — Катька поджала сморщенные чёрные губы. — А только ругань твою слушать не хочу.

Стёпка сказал:

— Ладно. Ты сама видишь, пёс какой. Надо нам его судьбу узнать. Путь его выведать.

Катька молчала.

— Ну? — сказал Степка. — Ты шаманить умеешь?

Катька открыла рот, полный белых — своих! — зубов:

— Да что ты! Чего надумал! Я и не помню, какой шаман бывает!

— Ты же рассказывала, — твой отец шаманом был.

— Мой отец давно ушёл. А бубен-унтувун и гишу студенты в музей увезли.

— Ишь ты! Какие слова помнишь! — восхитился Стёпка.

— И ломболон унесли… Какой мне теперь шаманить! Я и язык свой забыла!..

Катька подпёрла морщинистую щёку чёрной рукой.

— Я ведь в девчонках два года с тунгусами прожила, под Турой. Их язык знала, — сейчас забыла. И слова эти ломболон, унтувун — ихние. Своих не помню, однако. Старая стала.

Стёпка помрачнел. Потом лицо его внезапно просветлело.

— В тайге, слышь, тропы остались.

— Знаю, — отозвалась Катька.

— Засечки там на старых соснах.

— Знаю. Только по тем тропам давно никто не ходит.

— Мы разве знаем? — спросил Стёпка. — Тропа травой заросла, но эвенк так ходит — траву не примнёт.

Катька покачала головой.

— Когда тут последний раз эвенк проходил, ты помнишь? И я не помню. Отец говорил — раньше они сюда часто ходили.

Стёпка упрямо повторил:

— А может, и сейчас ходят. Мы не видим — они ходят.

— Ну, пусть ходят. И что?

— У них шаманы ещё есть. Они сильный народ, не такие, как мы.

— Теперь ты глупость говоришь, — покачала головой Катька. — Они тоже теперь в избах живут, телевизор смотрят. Диких-то тунгусов не осталось, поди.

И оба замолчали.

Трещали берёзовые поленца в печке. Гудело в трубе. За окошком было темно, и мороз наваливался на стекло всей своей мощной, тяжёлой белой грудью.

— Ладно, — сказала, пораздумав, Катька. — На той стороне Лонтен-Я живет один тунгус. Далеко, а у меня ноги болят…

— А ты санки возьми, — сказал Стёпка.

— А кто санки повезет? Этот твой кобель, что ли?

Стёпка с сомнением посмотрел на Тарзана. Вздохнул.

— Ладно. Пусть собака сил набирается, ест, раны зализывает. Когда оклемается, — я сам шамана найду. Верную тропу скажешь?

Катька поджала губы, подумала.

— Муки дай, однако. Тогда скажу.

* * *

Раны заживали трудно. Стёпка чего только не придумывал: дёгтем берёзовым смазывал, распаренную пихтовую хвою прикладывал, камень грел — на брюхо псу клал, в тряпицу замотав. Тарзан терпел. Но на брюхе оставались красные по краям, зияющие раны с пульсирующей паутиной синих сосудов.