Олег Кожин - Темная сторона дороги

Я тоже подходил к домам но, в отличие от Алого, старался к ним не прикасаться. Пару раз я даже заглянул внутрь, когда друга не было подозрительно долго. Ничего интересного там не оказалось. Только обваливающаяся отсыревшая штукатурка, лужи, какие-то обломки, ветошь, рухлядь. Да еще холод, ползущий от снежных куч, смерзшихся в гладкие ледяные горбы. Бараки пахли сыростью и запустением. Всякий раз я находил Алого, застывшего над какой-нибудь старой ерундой, вроде опрокинутого деревянного табурета или вороха вымокших газет. Удивительно, но он ничего не брал, даже не двигал с места. Видно, все же чувствовал что-то.

У последнего то ли сарая, то ли гаража я не выдержал:

— Алый! — Серега не отреагировал, увлеченно разглядывая окно, скалящее поломанные прутья металлической решетки. — Алый?! Ты оглох, что ли?!

— А? — Серега вскинулся, словно очнулся ото сна.

— Бэ! — разозлился я. — Глухих везут, поедешь?

— Куда? — не понял Серега.

— Домой, блин! Посмотрел? Доволен? Поехали назад! Может, твоим предкам на тебя начхать, а мои мне уши оборвут!

Вообще-то я врал. Родители вряд ли хватятся меня раньше девяти вечера. Сейчас же было, вероятно, часа четыре. Но прямо сказать, что я отчаянно, до дрожи в коленках трушу, не поворачивался язык. Даже лучшему другу, даже один на один. Нормальный пацан никогда не признается, что испугался, словно какая-нибудь девчонка!

— Аааа… — протянул Серега и неожиданно сказал: — Слушай, старик, ты прав. Надо идти. А то я тут бесконечно буду ползать.

Украдкой я облегченно выдохнул. Серега с сожалением посмотрел на последнее не осмотренное здание. Делать там, по сути, было нечего: единственный вход перекрывала рухнувшая крыша. Возле забитого сгнившей доской проема стояла пустая бутылка из-под «Советского шампанского». Подняв с земли крупный камень, Алый прицельно запустил его в бутылку. На прощание.

Все прошлое лето мы играли в городки возле детской площадки, пока кто-то не стырил наши едва живые пластмассовые кегли. Так что бутылку Алый снес легко, первым же броском. Толстое зеленое стекло выдерживало, наверное, прямое попадание ядерной бомбы — бутылка лишь недовольно зазвенела, закрутившись на выбеленном щебне. Похожая на обезумевшую часовую стрелку, она вертелась, то и дело выцеливая нас пушечным жерлом горлышка. И когда наконец остановилась, указывая где-то на четверть девятого, из-за барака появились они. Внезапные, как привидения из Серегиных россказней, и почти такие же пугающие.

Детей в Алыкеле было не слишком много, и такой роскоши, как выбор компании по возрасту, позволить себе они не могли. Из семи мальчишек, серьезных, собранных, сжавших кулаки и обветренные губы, парочке было лет по пятнадцать-шестнадцать. Еще трое явно были нашими одногодками, а оставшиеся двое вместе тянули лет на одиннадцать. Самый младший тащил за хвост мокрую измочаленную игрушку — то ли песца, то ли лису.

Алый сообразил гораздо быстрее меня. Быстро нагнулся и выпрямился вновь, сжимая в обеих руках по угловатой острой каменюке. Незнакомые мальчишки, начавшие было брать нас в кольцо, остановились. Не испуганно, а скорее заинтересованно. Маленькие хищные зверята, удивленные, что жертва решила сопротивляться. Наконец один из старших, длинный и лохматый, под битла, жестко спросил:

— Вы че здесь шляетесь, уроды?

Живой голос живого мальчишки. Никакого не призрака. Я облегченно улыбнулся.

— Х*ли ты лыбишься? — с угрозой проворчал второй старший, сбитый крепыш с квадратной челюстью. — Какого хрена вы сюда приперлись? Это наше место.

— Ты его купил, что ли? — с вызовом пискнул Алый.

Голова моя втянулась в плечи. Такой подставы от друга я не ожидал. Еще секунду назад у нас была возможность уйти. Промолчать, развернуться и тихонько двигать восвояси, терпеливо снося издевки и насмешки, которые неизбежно полетят нам вслед. Но Алый только что самолично эту возможность похоронил.

— Кеш, зырь, какая мелочь борзая! — Лохматый пихнул локтем крепыша. — У пацанов, кажись, здоровья — вагон!

— Ща разгрузим! — с готовностью пропищал малек с игрушечным песцом.

Компания радостно загоготала.

— Рискни, разгрузи, глиста в скафандре! — Серега замахнулся камнем и заорал: — Ууу, падла! Башку проломлю!

Мальчишки отшатнулись. Даже старшие отступили на полшага и тут же принялись подбирать с земли камни покрупнее. Один из малышей метнулся к ближайшему бараку, откуда вернулся уже с охапкой палок. Стало совсем не до смеха. Алый опасливо опустил занесенную руку и попятился. Кажется, он наконец осознал: мы с ним у черта на куличках, в окружении обозленных чужаков. Договориться уже не выйдет. Драться — не вариант. Убежать? Успеем ли?..

— Тааак, что за шум, а драки нет? — раздался грубый, охрипший от папирос голос.

Мы не поверили своим ушам. Помощь пришла откуда не ждали. По улице медленно, вразвалочку шел пузатый дядька, в мешковатых, испачканных машинным маслом штанах, и распахнутой телогрейке. Растоптанные кирзовые сапоги скребли щебенку, точно их хозяину было лень поднимать ноги. Лысина блестела на солнце, густые пшеничного цвета усы воинственно топорщились.

— Чего орем? — встав между нами и алыкелевскими, требовательно спросил дядька.

Те молчали. Молчали и мы с Алым. Дядька попеременно смотрел то на них, то на нас. Не дождавшись ответа, вынул из кармана смятую пачку «Беломора», вытряхнул папиросу и закурил, пряча в ладонях рвущуюся на волю улыбку.

— Вот чудеса, — изрек он, выпуская дым из ноздрей. — Так шумели, так орали! А теперь молчат, как партизаны… Че случилось-то, шкеты?

— А че они на наше место лезут? — обидчиво прогундел малек с игрушкой.

— Резонно, — кивнул дядька. — За такое и по шапке можно…

Толпа подростков обрадованно загудела, нестройно подавшись вперед.

— Ну и дрались бы, как нормальные пацаны, один на один, — скривился дядька. — А то налетели толпой, вояки, итить вашу мать.

Мальчишки враз стушевались, попрятали глаза. Патлатый даже покраснел. И только мелкий гаденыш никак не унимался:

— Пусть камни бросят, я им сам наваляю! — Он поднял руку, шумно вытирая набежавшие сопли. Зажатый в кулаке песец вяло трепыхнулся, и я наконец понял, что он живой. Пока еще живой. Перехватив зверька поудобнее, мелкий резким движением свернул ему шею. Измочаленная тушка обмякла в грязных детских пальцах. Дядька сплюнул, неодобрительно качая лысой головой.

— Валялку отрасти! — зло бросил он, щелчком отстрелив окурок. — Кошаков вон своих мучай, сопля зеленая. А ну марш отседа!