Чарльз Уильямс - Место льва

Дамарис едва отметила это фантастическое видение; она во все глаза смотрела на Энтони, пытаясь осмыслить перемену, произошедшую в нем. В нем было что-то, заставившее ее содрогнуться едва ли не со страхом, но совсем не с тем страхом, который терзал ее недавно. В этом новом Энтони отчетливо проступали сила и разум, этот человек мог повелевать. Он подошел к ней, взял за руки и сказал:

— Ты была почти на грани, правда, дорогая?

— Да, — сказала она и встала на ноги, крепко держась за него.

Энтони обнял ее за талию, подвел к стулу и молча немного постоял перед ней. Она спросила:

— Что это было?

Он серьезно посмотрел на нее.

— Интересно, что ты скажешь, если я тебе объясню? — сказал он.

— Я поверю тебе, — просто ответила она. — Энтони, мне… мне стыдно.

В глазах у него появились смешинки.

— И чего же тебе стыдно, интересно знать? — спросил он.

— Я плохо себя вела, — потупившись, произнесла Дамарис. Отчего-то ей очень важно было сказать ему об этом, важнее даже, чем проклятое болото и зубастый летучий монстр.

Энтони взял ее руку и поцеловал.

— И как же плохо ты себя вела? — с легкой иронией спросил он.

— Я пыталась тебя использовать, — вспыхнув, призналась Дамарис. — Я была… Я была…

— …перворожденной Лилит, что есть призрак, и Самаэлем Проклятым, — закончил Энтони. — Да, дорогая. Но для нас это больше не имеет значения. Это не то, что ты видела.

— Так что же это было? — спросила Дамарис, поеживаясь и с опаской озираясь вокруг.

Энтони отступил на шаг. Дамарис попыталась удержать его, но почему-то не смогла. Когда он снова заговорил с ней, голос его звучал сурово.

— Ты видела то, что ты знаешь, — сказал он, — и поскольку это единственное, что ты знаешь, ты увидела это так. Тебе об этом часто говорили, тебя предупреждали снова и снова. Тебе об этом кричали и нашептывали — но ты не останавливалась, не задумывалась и не верила. И ты увидела то, о чем не хотела слышать, и если ты еще способна благодарить Господа, лучше сделай это сейчас. Ты со своей болтовней о важности идей, со своими честолюбивыми замыслами и планами, жалкими схемами и аккуратными таблицами — что, по-твоему, ты смогла бы понять из мук и радостей настоящих творцов? Да, конечно, человек должен использовать свой разум. Но ты его не только использовала, ты любила его ради самой себя. Ты любила его и ты его потеряла. И благодари Бога, что ты потеряла его, пока не стало слишком поздно, пока он не разложился в тебе и не начал издавать такую же вонь, какую ты почувствовала, или пока знание жизни не обратилось в знание смерти. К счастью, в глубине души ты все-таки любила истину, и если ты чего-то не поняла, тебе лучше понять это сейчас. Другой возможности у тебя может не быть.

Она протянула к нему руки.

— Но объясни мне, — попросила она, — я не понимаю. Что мне надо сделать? Как может это существо… это ужасное существо… что ты имеешь в виду? Энтони, объясни мне. Я знаю, что пыталась тебя использовать…

— Ты старалась использовать не только меня, — уже мягче сказал Энтони, но руки ее не принял. — Тебе решать, сможешь ты остановиться…

— Я попытаюсь остановиться, если ты считаешь, что я должна, — сказала Дамарис. — Но что я видела?

— Я скажу тебе, если хочешь, — ответил он. — Ты хочешь?

Она неожиданно вцепилась в него.

— Почему ты пришел ко мне? — воскликнула она, и он просто ответил:

— Потому что услышал твой зов.

— Расскажи мне, — чуть ли не простонала она.

Энтони начал рассказывать. Но теперь он говорил без раздражения или иронии, которую она чувствовала в нем прежде, его голос убеждал, и властность, звучавшая в нем, направляла и поощряла, даже когда это внушало ей тревогу и благоговение. Он не сомневался сам и не разрешал сомневаться ей; вся истина целиком — мораль и мифы сразу — проникли в нее и овладели ею. Когда он дошел до побега Квентина, она вздрогнула и попыталась отнять руку. Но Энтони, стоя над ней и глядя на темнеющее на востоке небо, не отпустил ее: полусжав и полулаская, его рука удерживала ее с такой же властностью, которую она слышала в его голосе. Он объяснил ей, что она сделала. Жестокий и милосердный, он удерживал ее, жалостливый и безжалостный, заставлял полностью осознать себя и свое прошлое.

— Итак, — закончил он в итоге, — мы не можем сказать, что же случится. Думаю, ждать осталось недолго, — добавил он, смягчившись. — Сейчас я знаю, что мне надо делать.

После долгого молчания она сказала:

— Знаешь, Энтони, я думаю, что должна… — Она остановилась.

— Должна? — переспросил он.

— Должна пойти и разыскать твоего друга.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Я думал пойти и сделать это сам, — сказал он, — но сейчас, к сожалению, не могу. А почему ты думаешь, что должна искать его?

— Ну, из-за того, что ты рассказал, или из-за Абеляра, — сказала она, слабо улыбаясь. — Отцу я не нужна.

— Нет, — ответил он. — Я думаю, твой отец уже почти мертв. Я так подумал, когда он только впустил меня, перед тем как я нашел тебя лежащей на полу.

Она опять вздрогнула.

— Дорогой, это было ужасно, он же оттолкнул меня, — сказала она.

Он снова ответил, глядя на нее сверху вниз одновременно нежно и жестко:

— А ты, когда дошло до дела, ты разве не оттолкнула?

Они еще долго разговаривали. Дамарис с его помощью постигала свое сердце, открывая темные углы, где притаились довольно скверные помыслы. Они даже не слышали шума толпы, собравшейся посмотреть на рухнувшие дома.

Зрелище почему-то забавляло людей. Один рассказывал, как упала балка, другой со смехом вспоминал, как рухнуло ограждение… Но их голоса не вывели из оцепенения мистера Тиге, лежавшего у себя наверху, вытянувшись на кровати. Мистер Тиге больше не желал двигаться. Его сознание полностью захватило живописное видение, и красота, которой он предложил всего себя, безоговорочно приняла эту жертву и мягко поглотила его.

В городе развития событий ждали живые форпосты вторжения — Ричардсон, Фостер и Дора Уилмот, — каждый по-своему. За городом продолжались изменения, они уже охватили довольно большой круг, в центре которого стоял дом Берринджера. Все птицы, насекомые и звери в пределах этого круга исчезли — все, кроме овец: казалось, они одни на своем поле ничего не знали об Ангелах другого мира. И возможно, даже среди этих Принципов и Господств никто, кроме Добродетели, которую Энтони разглядел в бездне и которая в своем земном обличье помогла ему рассеять страх другого образа, все еще бросающего вызов самонадеянному уму, — никто, кроме Добродетели, не понимал этой овечьей безмятежности, не понимал, из каких еще больших глубин духа должна была явиться Невинность, осенявшая их.