Брайан Ламли - Возвращение Титуса Кроу

Я оказался примерно в таком же положении за малым исключением: мне нужно было спасать собственную жизнь. Я должен был немедленно вернуться в трехмерное пространство. До сего дня я не знаю, почему не сделал этого, разве что Псы обладают способностью великих БМК проникать в разум людей и затемнять его или использовать в своих собственных целях. Так или иначе, вместо этого я повернул «руль», стараясь отыскать промежуток в рядах Псов Тинд`лоси. И мне показалось, что я вижу свободную дорогу сквозь время.

В полете по этому единственному пути спасения я слишком поздно увидел свою ошибку. Впереди, затаившись в тени, меня поджидало еще несколько омерзительных тварей. Я метался в четырехмерном пространстве, не находя выхода, и только тогда вспомнил о трех земных измерениях. Переключился на них, я внезапно понял, как жестоко Псы Тиндалоса одурачили меня!

Они загнали меня в превосходную ловушку, заставив вернуться в нормальное пространство (по крайней мере напомнив мне, что следует поступить подобным образом) в тот единственный миг, наиболее подходящий для выполнения их задачи, которая, как я узнал позже, состояла в полном моем уничтожении! Выскочив из потока времени, но по-прежнему двигаясь сквозь пространство, я обнаружил, что стремительно опускаюсь на поверхность серого мира. Обширные просторы неведомой планеты раскинулись подо мной. У меня не оставалось времени даже подумать — автоматически сработали ментальные тормоза, но это не помогло. Нижние атмосферные слои от движения моего корабля создавали поток искр, образовавших огненный хвост. Я мчался словно метеорит, стараясь притормозить «часы», но было уже поздно. Мир внизу со страшной скоростью метнулся нам навстречу, готовый разбить фантастические «часы» о грудь гор и долин.

Я закрыл руками лицо, или по крайней мере, подумал, что надо сделать это…

…Я очнулся в обширной комнате, наполненной десятками машин и неизвестных электрических механизмов, напоминающей — нет, пожалуй, точно копирующей — лабораторию безумного ученого из старых фильмов ужасов тридцатых годов. По плиткам пола этой огромной лаборатории туда-сюда между возвышающимися стойками с невероятно сложными приборами двигался приземистый робот на резиновых колесах. У него было множество конечностей и несколько электрических глаз. Время от времени он останавливался то тут, то там возле ряда шкал и рычажков, чтобы быстро, но точно что-то регулировать. Вокруг царила абсолютная тишина, и мне показалось, что я вижу все происходящее через покрытое инеем стекла. Или же мои глаза действовали не лучшим образом.

Мой разум тоже казалось был страшно затуманен. Всплывали лишь отдельные фрагменты воспоминаний о годах моей юности и более зрелого возраста, без связи и логики. Смутно сознавая, кто я такой, я совершенно не понимал, откуда или как попал сюда. Моя память была какой-то неполной, она сохраняла случайный набор фактов, перемешанных самым невообразимым способом. Одним словом, я чувствовал себя машиной, которую включили, но она еще не прогрелась, чтобы выполнять свою задачу.

Затем я подумал, что со мной что-то случилось. Я не чувствовал тела, не мог закрыть глаза или даже моргнуть. У меня напрочь отсутствовали какие-либо ощущения. Где, например, сжатие и расслабление груди, связанное с дыханием? Куда делся пульс, который обычно стучит в висках — независимо от того, хочешь ты его слышать или нет? Но я так и не успел обдумать все это. Я лишь наделся, что в самое ближайшее время получу ответы на свои вопросы.

Внезапно робот остановился, чтобы посмотреть показания на металлическом грибе со светящимися шкалами и мигающими огнями. Потом он проворно повернулся, и все его глаза обратились в мою сторону. Робот посмотрел на меня и поехал ко мне. Резиновые колеса мягко зашуршали по плиткам пола, а верхние конечности металлического тела неожиданно задвигались самым фантастическим образом. Три из пяти его глаз мигали словно электрические лампочки, постоянно меняя цвет.

Робот приблизился ко мне, и я, несколько восстановив ясность зрения и ощущение перспективы, смог определить, что ростом он примерно с человека. Странный механизм протянул ко мне одну из своих конечностей, что-то вроде клещей, обтянутых резиной. Когда этот инструмент начал приближаться к моему правому глазу, я попытался закричать, повернуться и убежать или хотя бы закрыть рукой лицо — но ничего не получилось! Мой мозг рассылал команды всем частям моего тела, но…

Мое тело? Если бы я мог смеяться в тот момент, я истерически расхохотался бы, хотя скорее всего — закричал от ужаса. Потому что в то время как механическая «рука» остановилась, слегка прижимаясь к моему правому глазу, прикрыв его, мой левый глаз видел, как это действие отражалось во множестве граней пяти хрустальных линз робота. И тогда я увидел чан с пузырящейся электролитической жидкостью и предмет, который находился в чане: что-то вроде сплющенного, смятого длинного пузыря. Я увидел светящиеся трубки из пластика, которые шли от серой пульсирующей массы в чане, к другим по большей части искусственным органам. Короче говоря, я видел посмертные останки Титуса Кроу: мозг на блюде с глазами на стебельках, без век! Человеческий разум, несмотря на обстоятельства, или может быть благодаря им, снабжен предохранителями отключающими ощущения… К счастью эти свойства сохранил и мой мозг. Меня охватила милосердная темнота, в которой не было ужасных видений, а только тоска по смерти.

Так началось мое перевоплощение.

Мое следующее пробуждение длилось дольше и было не менее ужасным, но в этот раз мой разум не нырнул в спасительные глубины беспамятства. Однако во многих других отношениях второе пробуждение очень отличалось от первого. Прежде всего, сцена в огромной лаборатории теперь сопровождалась звуками, какие обычно исходят из сердца гигантского компьютера: механические щелчки, как от тысячи клавиш пишущей машинки; жужжание и шелест, похожий на шум тасования программных перфокарт; свист и шипение электрических приборов; дальний подземный гул и вибрация мощных машин.

Когда робот увидел, что я снова пришел в сознание, он приблизился ко мне, причем намного медленнее, чем в первый раз, и, как ни удивительно, заговорил со мной на механически равнодушном, но совершенно правильном английском.

— Я вижу, вы все знаете.

Два его глаза повернулись, чтобы посмотреть куда-то вниз, затем присоединились к трем остальным, рассматривающим меня. Мне показалось, что металлический ученый переполнен гордостью.

— Да, вы все знаете, слышите меня, но не пытайтесь отвечать. Вы еще долго не сможете говорить. Но когда-нибудь мы с вами еще побеседуем, а до тех пор я должен полагаться лишь на вашего друга, руководящего моими действиями. Мы работаем под вашим восстановлением, и работа медленно, но успешно продвигается.