Кеннет Харви - Город, который забыл, как дышать

У Элен увлажнялись глаза, она слушала страшную историю о смерти деда. Сострадание мешалось с восторгом, голос отца был невыразимо прекрасен. Слезы бежали по щекам девочки. Элен как наяву видит ледяную пустыню. Вот на снегу, словно брошенный пес с Собачьего острова, лежит Том Лэрейси. На нем грубые шерстяные штаны, свитер и побитая молью куртка в белых хлопьях снежинок. Он лежит на боку, над ним склонились товарищи, они теснятся друг к другу, сами едва живые от пронизывающей стужи, и ничем не могут ему помочь. Тело засыпает снегом.

Его Господь к себе привелВ небесный теплый дом.Зажег огонь, накрыл на стол:«Согрейся, бедный Том».

А нас убавилось числоИ стало сорок пять.Ну что ж — такое ремесло,Не нам его менять.

Где нет земли и жизни нет,Брели мы много дней.И вот — встречай, Ньюфаундленд,Своих простых парней.

Среди торосов и пургиНе повезло двоим.Но мы заплатим их долгиИ память сохраним.

И станем жить, не зная дня,Когда в нежданный часТеплом небесного огняГосподь согреет нас.[7]

Ужасная трагедия, и все же она заставляла поверить в силу человеческого духа, в силу, передающуюся из поколения в поколение, в способность преодолеть любые невзгоды. Элен не могла сдержать слез, и отец, закончив свое печальное повествование, склонялся к дочери и утешал ее.

Мисс Лэрейси смотрела на дождь за кухонным окном — через несколько месяцев он превратится в снег — и вспоминала. Отец заканчивал песню или рассказ, целовал Элен перед сном, его сильные руки разглаживали складки на детском одеяльце. Он проверял, тепло ли она укутана, и тихонько выходил из спальни, так обычно выходят из церкви. В комнате еще долго ощущалось его присутствие, след от его тела, почти светящийся в темноте, постепенно принимал другие очертания, и вот уже в ногах постели стоит Том Лэрейси, не тот, замерзший, скорчившийся на снегу, а теплый, живой, улыбающийся. Он смешно подмигивает Элен и приподнимает шляпу. Но вот его фигура постепенно тает в воздухе, словно он услышал любимую мелодию, которая зовет куда-то вдаль.

Том Лэрейси. Человек, которого Элен любила, хотя знала только по этой песне. Он умер много лет назад, но продолжал жить в ее сердце. Урия Слейни. Любовь всей ее жизни. Она знала его так же хорошо, как саму себя, у него была прекрасная душа, добрая и доверчивая. Мисс Лэрейси мечтала увидеть Урию снова, увидеть его дух, как раньше, когда он приходил из другого мира ее навестить.

Теперь духи куда-то исчезли. Если бы они только могли вырваться из своего заточения! «Выгляни, — пробормотала мисс Лэрейси. — Утешь старуху, скажи, что покоишься с миром». Она отвернулась от окна и посмотрела на печь. Вода в чайнике закипела, клубы пара начали собираться под потолком, и мисс Лэрейси радостно улыбнулась. «Покажись, — она прищурилась, стараясь разглядеть смутную фигуру жениха. — Ты ведь первый-то раз ко мне из пара пришел». Надежда блеснула и угасла. «Никогда теперь, — сказала наконец мисс Лэрейси, снимая чайник с плиты. — Никогда-никогда. Таков уж мой крест».

Джозеф обтер Тари мокрым полотенцем и осторожно промокнул лишнюю воду. Девочку била дрожь, она старалась укутаться, но Джозеф уже в который раз стянул с нее одеяло.

— Прости меня, солнышко, — прошептал он, — но нам обязательно нужно сбить температуру. Под одеялом тебе станет теплее, и она снова поднимется.

Тари трясло, но она храбро кивнула:

— Ладно.

Джозеф окунул полотенце в воду и отжал. Он боялся, что жар никогда не спадет. Он боялся, что произойдет непоправимое. Ему стоило большого труда делать вид, что он уверен в благополучном исходе болезни. «Зачем я ее сюда привез? Но откуда ж мне было знать? Мы поехали в отпуск. Откуда мне было знать?» Его преследовали воспоминания: вот Клаудия сидит на полу, уткнувшись лицом в колени, а Джозеф прижимает Тари к себе, чтобы она не видела этой ужасной сцены: вот бородатый человек машет ему из окна сарая, вот утопленники смотрят на него, в их глазах застыло терпеливое ожидание.

Было уже за полночь. Время сомнений и самобичевания. В голове шумело, одолевали мрачные мысли.

Джозеф успокоился, только когда столбик ртути в градуснике остановился на отметке «тридцать семь и одна». Он вдруг заметил, какая тишина стоит в доме и на улице. Дождь перестал. Джозеф посмотрел на Тари. Она спокойно лежала на постели, озноб пропал, дыхание стало ровным, на лбу выступил пот. Кризис миновал.

Джозеф поднялся с колен. Было чему радоваться — опасности для жизни больше нет. Он так боялся потерять Тари, но теперь кошмар отступил, а вместе с ним изменилось и восприятие жутковатых событий последних дней. Надо позвонить Ким. Вот сейчас пойти и позвонить. Он поглядел на телефон у изголовья кровати. Позвонить или заставить ее еще немного помучиться? Пусть помучается, ей полезно.

Если уж говорить с Ким, то наедине. Не надо беспокоить ребенка. Он пошел вниз, по дороге включил свет в прихожей, потом на кухне и только после этого снял трубку и набрал номер жены.

— Упала до тридцати семи, — без всяких вступлений сообщил он, когда Ким ответила после первого же гудка.

— Слава богу.

Джозеф представил себе, как Ким качает головой, стряхивает с себя все горести и напасти, которые могли навалиться на нее в эту ночь. Еще бы чуть-чуть…

— Я с ней посижу, посмотрю, как пойдут дела…

— Ты совсем вымотаешься.

— Ничего. — В черном окне, все еще мокром от дождя, отражалась кухня. Джозеф отвел взгляд: он боялся, что увидит там чье-нибудь ухмыляющееся лицо, боялся, что пудовые кулаки разобьют стекло.

— Завтра ты будешь совсем больной. Сил не останется.

— Сил? — он усмехнулся, потом надолго замолчал. — Мы завтра домой возвращаемся.

— Нельзя вести машину, когда не выспался. Я лучше сама за вами приеду.

— Да нет, не надо.

— Тари сейчас нужна мать.

Они снова помолчали. Джозеф уплыл мыслями куда-то далеко, хотя его рука по-прежнему сжимала трубку. Он вздохнул и снова вернулся на землю. Оглядел свои ступни на деревянном полу. Серые носки. Пососал нижнюю губу и украдкой взглянул в окно. Никого. Темнота начала таять, черный цвет сменился серым, на улице как будто серый туман разливался. Джозеф обвел взглядом кухню. Стекла во встроенных шкафчиках, за ними сваленная в кучу посуда, черно-белая эмалированная плита, сразу видно, какая она старая: рядом крепкий деревянный стол. Джозеф выбирал дом с таким расчетом, чтобы он понравился Ким. Все-таки надеялся, что они преодолеют все противоречия и проведут лето вместе.