Питер Страуб - Темная материя

— Да о чем ты?

— Если интересует, могу попробовать организовать встречу с Мередит. От Гути и слова не добьешься, но миссис Уолш может оказаться полезной. Поручиться не могу, просто предполагаю.

— Вампирша, вышедшая замуж за сенатора? И как ты это устроишь?

— Долго рассказывать, — ответил Дон. — Похоже, я ее позабавил. Ведь один из этих чеков прислала она.

Он пристально смотрел на меня, поедая суп с клецками.

— Ты ведь всерьез хочешь выяснить, что случилось на лугу. И вроде как считаешь, что все мы видели одно и то же и что каждый пережил то же, что и остальные. Так?

— Считал — поначалу. Но теперь так не считаю.

— Почему же?

— Пару лет назад случайно столкнулся с Ботиком на тротуаре за «Пфистером». Это случилось еще до того, как я начал интересоваться Сердцеедом.

Тут память подсказала одну деталь:

— Он тащил чемодан. «Ого, — подумал я, — Ботик так и не завязал». В чемодане, наверное, было полным-полно чужих наличных и драгоценностей. И того, что он прихватил «заодно».

— Надо отдать ему должное, — сказал Дон. — У парня потрясающее отношение к труду.

— Довольно однобокое, на мой взгляд. В общем, мы друг друга узнали и вроде как оба почувствовали желание пообщаться, поэтому зашли в бар отеля: в такой с большими столами, с лестницами… Я думал, Ботик занервничает, но он сказал, что это место для него абсолютно безопасное и он может провести здесь полчасика.

— Отличный план, — рассмеялся Олсон.

— Мы сидели и беседовали, как приятели, и я понял, что он, вероятно, может что-нибудь рассказать о том дне. В те годы он едва замечал меня в школьных коридорах. Гути тогда уже сидел в психушке. Ли отказывалась говорить. А ты был бог знает где.

— В паре кварталов от тебя, по крайней мере, некоторое время.

— Итак, когда мы сидели в «Пфистере», я поднял эту тему. «А у жены не пробовал спрашивать?» — поинтересовался он, и я ответил: «Пытался». «И что — не вышло?» Потом сказал, что много времени прошло и, наверное, уже можно кое-чем поделиться. «Жутко было, вот что», — сказал он. И добавил, что говорил об этом только с тобой.

Олсон кивнул:

— Пять лет назад, в Мэдисоне. Он там вроде как отсиживался в убогой комнатенке около стадиона и просто ждал, когда я появлюсь в городе. А я тогда начал проводить встречи со студентами, вроде той, в «Ла Белла Капри», на которую ты не пошел. Ботик был потрясен — не мог выкинуть из головы увиденное тогда.

— Башню из мертвых детей с торчащими наружу ножками и ручками, — подсказал я.

— И кое-где головами. Он плакал, когда вы разговаривали?

— Значит, с тобой тоже плакал?

— Да, когда пытался объяснить мне, что большинство мертвых детей были как бы завернутыми, наподобие тако[26]. «Как тако», — сказал Ботик. После этого он просто не мог говорить.

— Поразительно. В точности то же самое было и при мне. «Как тако», и — бац — он весь в слезах, его колотит, он не в состоянии вымолвить ни слова и жестами пытается показать «прошу прощения».

— Еще бы, увидишь такое… — сказал Дональд. — Но больше он не видел ничего.

— Ничего. Только высокую башню из мертвых детских тел. И ослепительное оранжевое зарево цвета «Кулэйд»[27].

— Так это же мои слова! Вот ведь ворюга, до мозга костей — даже чужие слова ворует. Ну, в общем, тот свет был мерзким. Нас заливало им, будто из какой-то трещины мира. И противнее вони я не встречал. Уверен, это пережили все. К твоему сожалению, однако, ничего другого мне увидеть не удалось. Хотя… было кое-что еще.

— Вот как?

— По правде говоря, еще два видения. Первое — этот пес: стоял в маленькой комнате возле шведского бюро. На нем был темно-коричневый костюм, двухцветные башмаки, галстук-бабочка. Знаешь, как иногда ребята в галстуках-бабочках смотрят на тебя, будто ты только что пукнул и они надеются, что ты уберешься до того, как им придется попросить тебя сделать это? Жалость и презрение. Именно так он смотрел на меня.

— А, тот плакат… — вспомнил я.

— Нет, не тот плакат, который Миноге подарил папаша. Он ничем не напоминал тех смешных барбосов. Его тошнило от меня, и он хотел, чтобы я поскорее убрался.

— А второе видение?

— Господи, да потерпи ты немного. Я к этому и веду. Мэллон сцапал меня за локоть и дернул, но я увидел, что пес пытается что-то заслонить от меня, — какие-то объекты, которые я не должен был видеть. Эти объекты очень смахивали на людей, но яркие, блестящие, словно из ртути или чего-то в этом роде. И они напугали меня до смерти. Один оказался женщиной и как бы королевой, и она держала в руке палку, а я отчего-то знал, что палка эта называется веретеном. Откуда мне это известно, я понятия не имел, но именно так эта штуковина и называлась. От всей сцены у меня поджилки тряслись. Она напугала меня. Нет, она меня ужаснула, наполнила ужасом. Если б Спенсер не оттолкнул меня, я б с места не сдвинулся.

— И об этом ты рассказал Ботику?

— Ну да. Но он зациклился на мертвых детях. Он спросил, как, по-моему, могло ли это все быть реальным. Я ответил: «В чем-то, может, и да».

Вечером мы сделали несколько необходимых телефонных звонков и забронировали номер в отеле «Перекресток», а наутро отправились в Мэдисон. Съезды к деревням и маленьким городкам, указатели миль, рекламные щиты выплывали навстречу, но самих городков не было видно, как и ресторанов, мотелей или придорожных забегаловок, только пару раз мелькнули фермы. Вдоль дороги раскинулись широкие просторы лесов и полей, лишь изредка попадались одинокие холмы. Три или четыре машины ярдах в пятидесяти впереди были единственными нашими попутчиками.

Олсон сказал:

— Черт, сбавь скорость. Ты пугаешь меня.

Спидометр показывал восемьдесят восемь миль в час.

— Извини. — Я снял ногу с педали газа. — Не заметил, как увлекся.

Олсон погладил переднюю панель костлявой рукой:

— Блин, у тебя все такое красивое. А я гол как сокол. И мне это по душе. Если б у меня было столько всего, как у тебя, мне бы крышу снесло от забот, как все это защитить.

— К этому быстро привыкаешь.

— А сколько, кстати, эта старушка выжимает?

— Как-то ночью, часа в два, я ехал один по хайвею. Пьяный в стельку. Выжимал сто тридцать. Пока не испугался. Это был последний раз, когда я позволял себе что-нибудь подобное.

— Ты летел сто тридцать миль в час пьяный в два часа ночи?

— Глупо, знаю.

— Не только. Это выглядит очень-очень печально, старик.

— Ну…

Я не стал продолжать.

— Как говорил Спенсер, все носятся в поисках счастья, а искать надо удовольствия.