Иван Панкеев - Копья летящего тень

— Вы в аду?

— Я — дома. Мне мешают люди, такие, как вы.

Стоящий над раскаленной жаровней, над синим пламенем конфорки призрак, казалось, поджаривался. Но это инквизиторство не мешало ему. Я клял себя за то, что, вызубрив заклинание и последовательность действий, не подумал над вопросами. Зная, о чем хочу спросить, все же не сформулировал их четко и ясно, и теперь приходится расплачиваться за это.

— Почему вы не спрашиваете меня о том же, о чем и все — к примеру, сколько вам осталось жить? — продолжал он.

Я молчал, предчувствуя провокацию.

— Спросите, и я отвечу, — не унимался призрак.

— Не спрошу. Вы можете отвечать только на мои вопросы, вот и ответьте: на том свете вы поощрены за свое изобретение или наказаны?

— До этого еще далеко, сейчас идет борьба. Но я устал, мне пора. Не забывайте, что ваша власть временна, вы можете не давать мне покоя, пока живы.

— Не надейтесь, такие злодейства не скоро забываются.

— Кто злодей, а кто гений, определять будете не только вы; князь Тьмы готовится к походу, и скоро черное станет белым, и поклоняться будете злу.

Он стал растворяться в воздухе — медленно, почти незаметно, словно эфемерные нити, из которых соткали его неведомые силы, становились прозрачными. Значит, он так и уйдет, оставив во мне разрушительное негодование и ненависть? Я рванулся из кресла, сам не понимая, что хочу, — схватить ли его, рассечь ли на части, уничтожить ли, чтобы ни молекулы не осталось от него ни на том, ни на этом свете… Резкая сила швырнула меня к подоконнику, затем в другую сторону — к холодильнику. Боль пронзила шею, заставив со стоном схватиться за нее обеими руками, согнуться в три погибели. Последнее, что запомнилось, — медленно падающий стул и белая черта перед глазами.

— Что случилось, Глеб? — Ника тормошила меня за плечо, и слова ее доходили как сквозь вату в ушах. — Почему дверь открыта, откуда столько дыма?

Она распахнула окно, небо за которым становилось бледно-фиолетовым — наверное, начинался рассвет. Я дернул головой от поднесенного к носу нашатыря, и только после этого сознание стало просветляться. Ника внимательно осмотрелась вокруг и, покачав головой, произнесла лишь:

— Ты с ума сошел! Есть вещи, которыми не шутят.

— А я и не шутил.

— Ты мог просто задохнуться. Или — сгореть. Или напороться на нож. — Отчитывала она с возмущением в голосе. — Официальная версия — самоубийство. Молчи! Я знаю, что говорю. Такие вот неофиты, самоуверенные всезнайки и превращают науку в шарлатанство.

Поняв, что перегнула палку, или увидев на моем лице обиду, Ника, не в силах сдержать себя, махнула рукой. О, сколько всего было в этом коротком жесте — и разочарование, и гнев, и жалость.

— Я еще в аэропорту поняла, что что-то случилось. Телефон не отвечает, начинаю думать о тебе, а мысли — как на стену натыкаются. Он, видите ли, круг очертил. Господи, как знала ведь — на день раньше прилетела.

Она принялась наводить порядок, брезгливо отмывая остывшую, закопченную жаровню, стирать влажной тряпкой следы мела…

Наверное, это ее и успокоило.

Через полчаса, выйдя из ванной, я увидел, что в комнате, на журнальном столике уже стоит стеклянный чайник, с медленно, лениво перемещающимися в нем листьями березы, посветлевшими хвоинками и обретшими прозрачность лепестками жасмина, — дарами растений, украшающих наш двор. Значит, пока я мылся, Ника успела опуститься вниз. После знакомства с нею я открыл, что даже в городе вокруг каждого — целая кладовая. Можно сделать чай из листьев и цветов, и напиток этот ни в какое сравнение не будет идти с индийским и цейлонским; можно сварить щи из крапивы, сделать салат из одуванчиков и сварить варенье из лепестков роз…

После приготовленного Никой чая, теплого душа и перенесенных потрясений я, переместившись на тахту, уже почти засыпал, но какое-то наблюдение, промелькнувшее вскользь и все же засевшее в голове, не позволяло расслабиться полностью. Вдруг вспомнил — зеркало! Что-то удивило меня, когда в ванной сушил полотенцем волосы, стоя перед зеркалом. Под удивленным Никиным взглядом я вскочил и опрометью бросился в ванную. Круги под глазами, красные прожилки — это понятно, это от бессонной ночи; но что же еще? Волосы! Как я мог не заметить сразу — седые виски, белые пряди… Я недоуменно перебирал их пальцами, носом уткнувшись в зеркало, и только прикосновение Никиной руки, заставившее вздрогнуть, вывело меня из оцепенения.

— Ничего, дорогой, так бывает, это не самое страшное, не огорчайся, — успокаивала она, поглаживая по плечу и пытаясь свести на шутку, — седой — не лысый.

Но не столько неожиданная седина меня поразила, сколько мысль о том, что она — след.

— Значит, он действительно был? — резко повернулся я к Нике, схватив ее зачем-то за локти.

— Конечно, был, — все тем же успокаивающим тоном, как неразумному ребенку, ответила она. — Я не знаю, кого ты вызывал — это не мое дело, но ты был неосторожен, и слава Богу, что все кончилось хорошо. Они ведь тоже разные, как люди: бывают добрые, а бывают и злые, не терпят принуждения, насилия, лишних тревог. Тебе надо уснуть, пойдем.

— А он не вернется? — спросил я, тут же устыдясь своего вопроса: получилось, что боюсь.

— Нет, милый, не вернется. Даже если просить будешь, не вернется, — тянула она за руку, увлекая в комнату.

Первое, что увидел я, проснувшись, — Никин перстень. Она лежала рядом, подложив ладонь под щеку, а вторая рука покоилась на моей подушке.

Чему так счастливо и глупо улыбался я, опершись на локоть и лаская взглядом ее милое, какое-то необычное и особенно дорогое во сне лицо? Тому, что проснулся, и на улице день, и комната залита солнечным светом, а за окном едва шелестят тополя, изнемогающие от жары?

Или — тому, что рядом со мною — красивая, любимая женщина? Да, наверное, именно этому — что нас двое; что мы можем подолгу смотреть друг на друга; ловить глазами наши улыбки и улыбаться нашим глазам; держаться за руки, когда пальцы поглаживают пальцы с нежностью, нежнее которой в мире нет.

Хотелось сделать для Ники что-нибудь хорошее, хотя бы тысячной долей похожее на ту любовь, которую разбудила она во мне, — принести много-много цветов, чтобы она проснулась среди них; или сочинить самую красивую сказку — только для нее; или написать ее портрет — так, как не писали ни Рафаэль, ни Ватто.

«Ты была зарей Любви… Ты — неизменно правдивое Сердце, стоящее выше могущего заблуждаться Ума», — вспомнились слова из гимна Изиде. Как давно это было! — «Карфаген», бал, Белозерцевы, Петр с Павлом, Борис, комната Брюса…