Альфред Хейдок - Радуга чудес

Так с мотком вожжей в руках добиралась она полевой дорожной к виднеющемуся невдалеке лесу, а за ней по пятам и впереди нее шли-теснились, как бы наступая друг на друга, образы и эпизоды прожитой, такой совсем еще недолгой жизни; прямо сказать, толпою шли…

Была там и маленькая вихрастая белокурая девочка-сероглазка с мило улыбающимся детским личиком. Приложив пальчик к губам, она оборачивалась, словно собираясь шепнуть какой-то радостный детский секрет… Шла задумчивая, с глубокими вдаль глядящими глазами взрослая девушка: у той мечты настолько сливались с действительностью, что и не разберешь, где кончается одно и начинается другое… Шла невеста в фате и цветах… тут же была и ее мать, сгорбленная старушка, — она медленно переставляла много походившие на своем веку старые, ревматические ноги…

И вспомнила Эльза, как она, будучи вот той, с задумчивыми глазами, шла летним днем по высокому косогору. Так ласково светило солнце, и малые лодочки-облака плыли по голубизне…

И лежал перед Эльзой пологий скат в широкий овраг, на дне которого струилась речка с ветвистыми деревьями по берегам; за оврагом поднимался устланный нивами, как разноцветными скатертями, высокий увал, увенчанный лесом. Тихие и уютные домики с садиками раскинулись по низу оврага и казались игрушечными. Теплый ветерок чуть-чуть дул в лицо, ласкал щеки и шаловливо играл выбившимися из-под косынки локонами; в сизую дымку укуталась даль. И хотелось раскинуть руки, как крылья, и лететь над этой дивно-прекрасной Землей, посылая ей свои объятия и поцелуи… Как у нее тогда вздымалась грудь в радостном томлении любви ко всему, что видели ее мечтательные глаза!..

Вдруг произошло замешательство: образы заторопились, заспешили и начали перепутываться. Исчезла улыбка на детском лице — ее заменил смертельный испуг; исказилось страданием задумчивое лицо девушки, и слезы полились из глаз… Старая мать быстро засеменила плохо гнущимися ногами, и все в страхе побежали вперед: за ними гнался откуда-то появившийся взъерошенный пьяный мужчина с крепкими кулачищами, дико вращая осоловелыми глазами, — муж Эльзы. И бежавшие поднялись в воздух, как стая воробьев, которую напугал ястреб.

Теперь перед глазами ее мелькало только одно его лицо — оно заслонило все… Вот таким злобным, с трясущимися губами было оно, когда муж первый раз после свадьбы ее избил… А вот таким цинично-равнодушным оно было, когда в ответ на признание Эльзы, что она беременна, коротко и безапелляционно заявил, точно сплюнул:

— Выкурить квартиранта!

Ну, как она могла так ошибиться в этом человеке! Почему она не послушалась матери: та сразу сказала — пропойца! Но тогда он совсем не казался таким… Но зато как он потом преследовал мать! Оттого-то она вскоре и в могилу сошла… Может быть, было бы лучше, если бы она сама не была такой прозорливой; когда им случалось очутиться у прилавка магазина, то муж всегда яро доказывал ненужность той или иной покупки, а она знала безошибочно, что делает он это с одной только целью, чтоб на выпивку больше осталось…

Если он вдруг становился к ней необычайно ласков, то она знала, что вот-вот он у нее попросит последние заработанные ею гроши на пропой. У него был изумительный нюх на деньги в ее кармане… Если она ему отказывала, он приходил в холодное бешенство, начинал придираться, что она не умеет вести хозяйство, тратит все деньги на жратву, что везде грязь… Потрясал в воздухе своими рваными носками и кричал:

— Посмотри, в чем я хожу!.. Другие жены…

Выходило так, что во всех их нехватках была виновата именно она и где-то существовали какие-то идеальные жены, у которых мужья ходили — ВО КАК! — тут он поднимал палец и вращал глазами.

Потом таинственным образом стали пропадать вещи: пропала скатерть, пропал отрез на жакет, присланный дядей на свадьбу; одна за другой исчезли доставшиеся от мамы серебряные ложки.

Муж громко возмущался этими пропажами и высказывал различные предположения, а она только молча посматривала на него, убежденная, что вор — он сам.

Иногда они не разговаривали неделями, А сегодня… Сегодня? Ничего особенного. Просто повторилось все то же, давно известное: старые оскорбления, старые побои, к которым следовало бы привыкнуть… Но у нее сдала пружина…

Видно, износилась… Укатали Сивку крутые горки…

Опушка леса была достигнута; лес, как всегда, встретил ее спокойный, величавый. Только когда вступила в него — точно вздох пронесся по всему лесу: природа всегда радуется и печалится вместе с нами. Какое дерево будет ей тем трамплином, откуда она ринется в бездонную пропасть смерти? У той сосны ветки высоко — не дотянуться… На той березе можно бы — хорош развилок, да низковат: ноги будут в землю упираться; в случае, если заколеблешься, когда дыхание перехватит и глаза на лоб полезут, еще можно из петли выскочить, а нужно так, чтоб без возврату… А вот еще толстая осина, и сук на ней точно по заказу…

Она шагнула к осине, но из-за нее вышла женщина в белом одеянии и сразу, словно уже знала, в чем дело, заговорила прямо, без обиняков, с упреком в голосе:

— Зачем ты пришла? Что ты надумала?

Но Эльза не могла выговорить ни слова: снова к горлу подступила спазма и полились горячие обильные слезы. И — странно: чем больше они лились, тем спокойнее становилось на душе, и ее решимость таяла, таяла…

Женщина в белом молча стояла как бы в ожидании момента, когда Эльза сбросит с себя какой-то страшный груз и, когда, по-видимому, этот момент настал, тихо и ласково произнесла:

— Сестра! Ну потерпи еще немножечко: тебе так мало осталось страдать — совсем немножечко.

В порыве внезапно нахлынувшей нежности Эльза схватила руку женщины и хотела ее поцеловать, поблагодарить за наступивший в душе мир, но рука выскользнула из ее ладони, оставив ощущение холода, а владелица ее шагнула за дерево. Когда Эльза двинулась ей вслед — за деревом никого не было.

Эльза вернулась домой. Месяца через два муж умер.

Эльза (настоящее ее имя другое) — соседка моего друга, который прислал мне краткое описание этого случая. Письмо я сохранил. Кто была женщина в белом, которая знала будущее мужа Эльзы, знала, на что решилась Эльза, и движимая великою любовью пришла на помощь в роковой момент? «Царица Небесная?» — набожно прошептала бы верующая крестьянка или купчиха дореволюционной России, подразумевая при этом мать Галилейского пророка Иисуса, которую Церковь возвела в сан Владычицы Мира.

Мы же скажем, что это была одна из Сестер Братства Великих Гималайских Учителей или одна из их продвинутых учениц. Днем и ночью Великие Братья и Сестры стоят на страже Мира и шлют неотложную помощь, которая сравнительно редко проявляется в такой зримой форме, как в описанном случае; незримая же их помощь настолько велика и разнообразна, что никакому человеческому учету не поддается.