Юрий Нестеренко - Черная Топь

При этом розовое пятнышко помады у края указывало, что из чашки действительно пили, и пила женщина. «Шампанское стаканами тянул», — некстати вспомнилось Коржухину. Нет, шампанским тут, в прямом смысле, и не пахнет… Медсестра, прямо на дежурстве лакающая спирт из чайной чашки… м-да. Славный маленький городок Игнатьев. У Сергея вновь обострились сомнения насчет того, стоит ли оставлять Алекса на ночь в больнице. Хотя, конечно, не будь Барлицкий на их стороне, вряд ли он вручил бы им оружие…

Но обстоятельства не позволили Сергею долго размышлять на эту тему. До него донесся звук шагов — похоже, производимый женскими туфлями — и сквозь матовое стекло двери, соединявшей главный корпус с правым флигелем, он увидел неясный силуэт. Была ли это Степанида, или другая сестра? Та, которой принадлежала чашка? Сергей, чувствуя, как бешено заколотилось его сердце, поспешно сунул чашку в стол, задвинул ящик и выскочил на лестницу, стараясь производить как можно меньше шума. Он был уже в конце пролета, когда наверху скрипнула дверь. Успела ли сестра — если это была сестра — заметить или услышать его? Во всяком случае, его не окликнули.

Сергей проскочил первую площадку и продолжал быстро сбегать вниз. Позднее он скажет себе, что его страх был вызван вполне рациональной причиной — ведь его чуть не застукали, когда он рылся в чужом столе. Но в ту минуту он не задумывался, что именно заставляет его перепрыгивать через ступеньки. Он остановился лишь тогда, когда лестница кончилась, уперевшись в выкрашенную белой краской дверь.

Сергей потянул дверь на себя, полагая, что за ней находится холл первого этажа. Однако, сделав пару шагов внутрь, он убедился в своей ошибке.

Он оказался в коридоре, лишенном окон и освещенном неярким светом двух электрических лампочек без плафонов. Стены были выложены белым кафелем. В дальнем конце, возле широкой железной двери, стояла пустая каталка.

И здесь было холодно. Намного холоднее, чем можно ожидать в помещении в летний вечер.

Сергей никогда прежде не бывал в морге — разве что в юные годы, срезая дорогу от своей физматшколы к метро через территорию близлежащей больницы, регулярно проходил мимо неприметного одноэтажного строения с табличкой «Патологоанатомический корпус» — но теперь он сразу понял, где оказался. Он слишком резво бежал, позабыв, что этаж — всего лишь второй; а лестница заканчивалась не на первом этаже, а в подвале, где и размещался морг.

Проводить изыскания в таком месте ему явно не хотелось, и Коржухин повернулся, чтобы поскорее подняться наверх, к теплу и солнцу. Но в этот момент сверху донесся уже знакомый ему стук каблуков. Медсестра, или кто бы там ни был, спускалась по лестнице. Сергею по-прежнему не хотелось с ней встречаться, тем более — поднимаясь из подвала, где постороннему нечего было делать, и он решил переждать пока здесь. Вряд ли она направляется в морг, скорее — на первый этаж; ну а если она все-таки идет сюда, ничего не поделаешь, придется признаться, что по ошибке спустился этажом ниже. Так что он стоял в проеме двери лицом к лестнице, подняв голову и прислушиваясь к шагам, когда сзади на плечо ему легла костлявая рука.

К чести Сергея, он не закричал. Он лишь скакнул вперед, как ошпаренный, запнулся о нижнюю ступеньку лестницы и едва не упал, успев, однако, схватиться за перила. Только тут он вспомнил о своих материалистических убеждениях и обернулся.

Пожалуй, не будь его материалистические убеждения такими прочными, он бы все-таки стремглав бросился вверх по лестнице. Ибо в дверях морга стояла настоящая ведьма. Это была древняя, очень древняя старуха — никак не меньше девяноста, а может, и все сто лет, когда-то, наверное, высокая, но теперь настолько сгорбленная, что рост ее не превышал полутора метров. Желтая, с коричневыми пятнами, кожа, вся словно состоявшая из морщин, столь отчетливо обрисовывала контуры ждущего освобождения от этой ветхой оболочки черепа, что старуха и впрямь казалась вышедшей из могилы. Седые волосы почти совершенно вылезли на темени, но по бокам головы неопрятно свисали до сгорбленных плеч. Крючковатый нос походил на совиный клюв. Старуха была одета в засаленный серый халат, полы которого волочились по полу.

И вот это создание, словно сошедшее с экрана третьесортного ужастика, стояло в дверях морга, откуда только что вышло, и манило Сергея скрюченным желтым пальцем.

— Что вам нужно? — спросил Коржухин, не двигаясь с места.

Старуха что-то прошамкала беззубыми деснами, но голос ее был так тих и невнятен, что Сергею пришлось-таки преодолеть — нет, уже не страх, а брезгливость (он был почти уверен, что от старухи должно вонять мочой) — и подойти поближе.

От старухи действительно дурно пахло, но это не был запах мочи — скорее общий запах дряхлости и близящейся смерти.

— Ты нездешний, — разобрал, наконец, Сергей.

— Допустим, — ответил он. Он не знал, понимает ли его старуха и вообще слышит ли, но раз уж ввязался в этот разговор, надо было отвечать.

— Ты из Москвы? — требовательно спросила она, и ее гноящиеся глаза вдруг осветились какой-то надеждой.

— Из Москвы, — утвердительно кивнул Сергей, чтобы не вдаваться в долгие объяснения.

— Наконец-то! Я знала, я всегда знала, что на них найдется управа! Думают, отгородились лесами да болотами, так и отсидятся? Не выйдет, голубчики! Все, все вам аукнется!

— Что аукнется? — у Сергея вдруг пробудился острый интерес к разговору. — Что происходит в Игнатьеве?

— Письмо! — старуха запустила руку к себе за пазуху и долго шарила под халатом, пока не извлекла мятый пожелтевший конверт. — Все, все в письме! Ты его в Москву свези, да смотри, будь осторожен! Они, если прознают, и костей от тебя не оставят! Как от того в тайге в сорок третьем…

— Кто — они? Дробышев? Зверев? — Сергей брезгливо, двумя пальцами, взял пропитавшийся старческим потом конверт. — Вы можете объяснить на словах, чем они тут занимаются?

— На словах нельзя, — строго покачала головой старуха. — Тут, может, государственная тайна. Ты, главное, письмо свези, в Москву, товарищу Сталину…

— Бабуля, Сталин давно умер, — с раздражением ответил Сергей. Только что старуха говорила столь живо и осмысленно, что он поверил, будто вот-вот узнает правду… хотя, конечно, ему следовало с самого начала понять, что бабка давно в маразме.

— Что ты мелешь, Сталин не может умереть! — рассердилась старуха.

— Бабуля, какой сейчас год? — спросил Коржухин, желая поскорее покончить с этим. Он все еще держал письмо двумя пальцами и теперь различил расплывшиеся чернильные каракули адреса: «Москва, Кремль, Вождю Трудового Народа Товарищу Сталину И.В.» Все слова были написаны с большой буквы.