Барбер Герберт - Рассказ князя Ниглинского

Да, это были слова, разобрать которые в лихорадочном бормотании было невозможно; они звучали угрожающе и тревожно и перемежались с ужасными стонами и хрипами. «Может быть, это всего лишь какой-нибудь пьяница», — пытался я успокоить себя. Но мой страх рос. «Света!» — хотел было я прокричать, но лишь плотнее сжал трясущиеся губы. И все вслушивался, пока наконец не стал разбирать отдельные слова. «Три раза… — услышал я, — три раза… он все равноедет… сквозь пургу… расплата… кнут… ох, этот кнут! Проклятый барин… проклятый барин!..»

Потом слов не стало слышно. Доносились только страшные стоны, которые становились все громче и пронзительнее, отчаяннее и ужаснее. Затем из угла донесся удар… хрипение…

«Света! — прокричал я, чуть не задохнувшись. — Света!» Мысли крутились у меня в голове в бешеном танце. «Я сейчас сойду с ума», — промелькнуло в сознании. Но нет — наконец появился слуга с лампой, слава тебе, господи, теперь все станет ясно!

Вот лампа поставлена на стол, слуга сделал огонь поярче. Он принялся что-то говорить, но я не слушал его. «Там, — пробормотал я, — говори, что там?»

И, напрягая свои последние силы, я поднялся, схватил лампу, сделал несколько шагов и увидел в тусклом мерцании, осветившем угол комнаты, старика на скамье, неподвижно лежавшего на спине с бледным, застывшим в гримасе лицом, широко открытыми глазами и зиявшим ртом, из которого торчали два отвратительных, похожих на звериные, клыка — и, медленно подступив ближе, я заметил еще кое-что на этом жутком лице: по глазам и правой щеке к открытому рту тянулось что-то темное, страшное… «Ранин!» — пронзительно закричал я.

Какое-то время я стоял, застыв, как заколдованный. Слуга что-то говорил, оправдываясь. Он подошел к неподвижно лежавшему старику и потрогал его. Затем я услышал, как он запричитал высоким срывающимся голосом: «Господи, господи! Так он же умер… Ваше сиятельство, он умер!» Лампа выпала из моих рук. Все кругом пропало. Глубокая тьма окутала меня.

Три недели пролежал я, тяжелобольной, в трактире. И все это время я слышал и повторял про себя слова Ранина, видел его лицо, обезображенное ужасной раной. Василий ухаживал за своим господином с самоотверженной заботой. Меня пытались успокоить всеми возможными средствами, но безрезультатно. Наконец жар спал, но навязчивые видения остались. Я ничего не говорил, ни о чем не спрашивал и ничего не хотел слышать. Как только здоровье мое поправилось, я сразу же вернулся в Москву. Но здесь я не смог долго выдержать. Я уехал из города, из России и отправился за границу. Непрерывно переезжал я с места на место. Ничто не радовало меня, нигде не мог я обрести душевное равновесие. В наиболее спокойные часы я пытался все же объяснить себе происшедшее. То призрачное явление на зимней дороге было лишь химерой, игрой моего перевозбужденного волнениями воображения, говорил я себе, галлюцинацией, вызванной моими непрерывными, окрашенными гневом и тревогой размышлениями о Ранине, которые были обусловлены действием электрических или магнитных сил, огнем святого Эльма, как это наблюдалось уже во время сильных снегопадов, может быть, вызваны ослабленным из-за моих больных глаз зрением. А слова Ранина, его последние слова о том, что он трижды пытался меня остановить, — были случайным совпадением, конечно же, он имел в виду три письма, написанные им в свое время, чтобы воспрепятствовать моему приезду. Кнут же в его словах означал, по всей видимости, карающий бич закона, грозившую ему расплату и наказание.

Но рана? Ну, вероятно, он был пьян, хотел в тот день, когда я должен был приехать, залить свой страх водкой, и, споткнувшись в темном трактире, упал и ударился лицом, возможно, о железную печь. Итак: потеря крови, возбуждение и страх, водка и преклонный возраст — все это, вне всякого сомнения, могло быть причиной его жалкого конца от сердечного приступа. И все же, все же!..

Я не мог освободиться от одной навязчивой мысли. Все снова и снова меня охватывал ужас, и внутренний голос нашептывал мне: «Ты — убийца!» Мучительное предположение о двойном существовании не оставляло меня. Дух Ранина хотел остановить сани, в которых я ехал, и ударом кнута я сразил этот дух. Но этот удар одновременно настиг человека из плоти и крови и убил его.

Господа! Слова не в состоянии выразить то, что мне пришлось пережить в то время. Вера во всесилие демонических сил наполнила мои ночи бессонными часами и занимала мысли средь бела дня. Долго я был подобен безумцу. Друзья, с которыми я встречался, не узнавали меня. За недели я постарел на годы. Медленно, очень медленно отпускало это наваждение мою душу. Наконец я забыл, преодолел свое прошлое и стал снова тем, кем я когда-то был. Однако в Москву я больше не возвращался, а то имение я распорядился продать, не заботясь о том, кому и за сколько.