Андрей Прусаков - Печать ворона

— Кто второй дневальный? — спросил прапор.

— Мелецкий, — ответил Байрамов.

— И где он?

— Где-то здесь был… — Байрамов стал оглядываться, словно Мелецкий мог при-таиться в совершенно пустом коридоре.

— Быстро найти!

Не успел дневальный сдвинуться с места, как из прохода между кроватями показался взъерошенный, наскоро застегивавший на себе китель Мелецкий.

— А-а! Вот ты где! — обрадовался прапорщик. — Что ты там делал? Спал?

— Пыль вытирал, — не растерялся «дед».

— Пыль вытирал! — с сарказмом повторил Басмачный. — А он в это время полы за тебя мыл?!

— Да вы что, товарищ прапорщик, — сказал Мелецкий, — ничего он не мыл.

— Я сам видел! — процедил старшина.

— Не знаю, чего он мыл. Никто ему не говорил, — отпирался Мелецкий. Иван пре-зрительно улыбнулся: вот они, «деды»! А как отвечать — так я тут ни при чем… Трусы.

— Ах, никто не говорил! Наверно, он сам захотел встать ночью и помыть полы за своего старшего товарища. Всю ночь не спал и думал: как бы помочь Мелецкому? Дай-ка полы за него помою! Так? — вопрос предназначался «деду» и молодому одновременно.

Оба молчали. Басмачный нехорошо улыбнулся:

— Значит, не успел молодой прийти, уже начинаете! — он интенсивней задвигал лошадиной челюстью. — Иди за мной! — приказал он Мелецкому. Голос старшины не предвещал ничего хорошего.

Они прошли мимо Ивана и остановились у каптерки.

— Открывай! — велел старшина, протягивая деду ключи.

— Зачем? — упавшим голосом произнес Мелецкий. Иван увидел, что «дед» испу-гался. Зрелище было удивительным и приятным.

— Пыль у меня протрешь! — жестко ответил прапорщик.

«Дед» открыл замок, и они зашли внутрь. Дверь закрылась. Байрамов стоял рядом с Иваном и прислушивался. Сначала послышалась приглушенная дверью речь, потом раздались глухие удары. Кто-то загремел на пол.

— Что стоишь? — напустился Байрамов на Ивана. — Иди спать!

Дверь каптерки распахнулась, оттуда вылетел красный и всклокоченный Мелецкий. «Дед» быстро скрылся в умывальной, а вышедший прапорщик посмот-рел на Ивана:

— Спать, быстро! — приказал он.

Иван задергался, не зная, что делать со щеткой и ведром воды, но Басмач-ный не дал раздумывать:

— Бросай все здесь!

Иван бросил щетку, подбежал к кровати и быстро разделся. Лежа под одея-лом, он слышал, как старшина заставляет Мелецкого драить пол. Засыпая, Иван подумал, что щас прапор уйдет, и тогда его снова поднимут. Но этого не случи-лось, и он проснулся со всеми по команде «подъем».

Он сходил в туалет, умылся, а потом взвод построился на утреннюю повер-ку. Старшина уже пришел и, не торопясь, прохаживался вдоль строя. Когда закон-чилась перекличка, и старший сержант Гунько объявил заступающих в наряды, прапорщик взял слово.

— Я говорил, что не потерплю во взводе дедовщины? Кое-кто, видно, этого не по-нимает. Кое-кому, наверное, надо объяснить!

Он враскачку подошел к одному из «дедов» и резко ударил в грудь здоро-венным бугристым кулаком. Солдат покачнулся, едва не упав на стоявшего за ним молодого.

— Тебе все понятно? А? — челюсть Басмачного выпятилась, голос зазвучал над-менно и властно.

— Кому еще не понятно? — он продолжал идти вдоль ряда, неуловимым движени-ем руки давая под дых очередному деду. Солдат согнулся, пытаясь вздохнуть. — Тебе понятно?

Иван смотрел и не понимал, какие законы правят в этом замкнутом, душном мирке. То, что вытворял Басмачный, нельзя было назвать воспитанием — это был настоящий беспредел, но, с другой стороны, Иван не жалел наглых и жестоких «дедов», с которые сейчас поступали так же, как они с молодыми. И еще мягко…

Потом Иван узнал, что иногда Басмачный «воспитывает» «стариков», заводя по одному к себе в каптерку. Он бил их там, как говорится, без свидетелей. Никто не осмеливался дать отпор. Ведь прапор был старшим по званию, ударить его оз-начало дисбат, к тому же Басмачный был мастером спорта по боксу…

— Я знаю, кто из вас дедовщину рассаживает! — продолжил старшина. — И всегда буду знать! Понятно? И буду учить так, что мало не покажется никому! Р-разойдись.

— Чем на гражданке занимался? — спросил Саня, устало опуская руку с ножом на колени. Весь призыв в полном составе чистил картошку. В крохотной подсобке ог-ромного здания столовой было тихо, лишь изредка раздавался плеск брошенной в огромный чан очищенной картофелины.

— Учился, — пожал плечами Иван. Была глубокая ночь, спать хотелось жутко, но «духи» спят мало. Раньше Иван бы ни за что не поверил, что можно спать по че-тыре часа в сутки и при этом работать, маршировать и учить устав. Сидевший ря-дом Тунгус мерно раскачивался из стороны в сторону, его плоские губы шептали то ли молитву, то ли тягучую восточную песню, но работал он быстрее остальных.

— Да это понятно, — проронил сидевший напротив Ивана Художник. — Все мы учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь…

— Еще работал, — вяло произнес Иван. Разговаривать не хотелось. Хотелось спать. Да и чего говорить? Все, как у всех: учеба, гулянки, девчонки. Он отличался от прочих лишь черным клеймом на груди. Но о нем он говорить не хотел.

— Эй, ты! Иды суда! — в дверях возник повар-азербайджанец. Его скрюченный грязный палец указал на Саню.

— Чего надо? — спросил тот, поднимаясь с места.

— Иды, там убрат нада! — махнул рукой азер. Иван посмотрел на Саньку. Они бы-ли в наряде по столовой и обязаны делать все, что говорят. Хотя, вообще-то в на-ряде были не они, а несколько дедов, но им картошку чистить западло, они лучше поспят…

Саня положил нож и пошел за поваром.

— А чего тебя Художником называют, рисуешь здорово? — спросил Иван. Алексей улыбнулся:

— Да так, умею немного. А называют… Потому что мы для них не люди вовсе, — сжав губы, он посмотрел на Ивана, — мы «духи». А «духу» зачем имя? Я — Ху-дожник, он — Тунгус, Санек — Водила. Тебя они тоже как-нибудь назовут.

Из соседней комнаты донеслась матерная ругань и глухой звук удара.

— Чего ты? — раздался нервный голос Санька.

Снова приглушенное ругательство. Иван поднялся.

— Сиди, что ты сделаешь! — одернул его Художник, но Иван, не выпуская нож, вышел в коридор. Тунгус перестал раскачиваться и замер, но пальцы продолжали вращать картофелину, и ржавый кухонный нож вгрызался в желтую с черными «глазками» мякоть.

Ориентируясь по звуку, Иван вошел в соседний бокс. Это была разделочная. Стены в белом кафеле, деревянные доски на нержавеющих столах, и огромная иссеченная колода посредине. Саня сидел на полу, держась за руку, с которой стекали струйки крови. Кавказец нависал над ним, сжимая нож. Он обернулся на звук шагов и уставился на Ивана: