Иван Панкеев - Копья летящего тень

Наугад взяв одну из веточек, я поднес ее к лицу, — хотелось, чтобы реальным стал запах, напоминающий о Нике. Но деревяшка ничем не пахла. Я машинально приблизил ее к свече, играючи желая рассечь пламя на две части. Кора на ветке задымилась и начала, потрескивая, отслаиваться. Заструился незнакомый, но приятный, какой-то бархатный запах. Подумалось, что такими, наверное, были благовония или фимиамные костерчики у древних.

Внимание мое привлекло то, что дым не клубился, не рассеивался по комнате и не устремлялся к окну, подчиняясь силе воздушных течений. Как карандаш под рукой мастера, не прерывая линии, очерчивает силуэт, так и струйка дыма, где вытягиваясь вверх, где плавно закругляясь, образовывала робко покачивающуюся, прозрачную фигурку, в которой чем дальше, тем больше проступало сходство с Никой. В душе моей почему-то не было и тени удивления. Наоборот, тихая, спокойная радость наполняла меня, вызывая блуждающую улыбку.

«— Почему ты уехала, не сказав?» — мысленно спросил я, как бы со стороны слыша свой голос.

«— Не успела, — словно не извне, а из самой моей головы, с обратной стороны ушных раковин послышались знакомые ее интонации. — Ночью позвонили из Феодосии — там нашли камни, о которых я давно мечтала. Не хотелось будить тебя — ты бы вызвался провожать. Я даже обрадовалась — есть возможность побыть одной, подумать».

«— А — Пермь? Ведь ты сейчас в Перми?»

«— Я рада, что ты нашел меня. Очень рада, потому что ты лишил меня сомнений. Только любовь способна на это. Не тело, а — дух. Значит, сила высшая над нами позволила нам тогда, на балу, встретиться, и я не согрешила перед природой, не проявила насилия. Ты снял камень с моей души».

«— Я люблю тебя и нежно целую. Но почему ты в Перми?»

«— Ты снова станешь иронизировать, если я скажу — на шабаше. Это раньше так называли, когда верили в ведьм: помнишь, и любимый твой Гумилев писал о том, как на Лысую гору под Киевом слетаются ведьмы? Они ведь и впрямь слетались и пели, сообща настраиваясь на волну вселенского разума и входя в ритм космического дыхания: «Кумара, них, них, запалам, бада. Эшохомо, лаваса, шиббода. Кумара». Никто не понимает этих слов, но разве поддается обыденному объяснению и то, что они делали? Люди прозвали ведьмами тех, кто больше их знал и умел; и за это — топили в реках, жгли на кострах и забрасывали камнями. Страх черни. Сколько великих умов погублено ею — разве одни лишь Бруно и Орлеанская Дева? Лысая гора потеряна свою силу, но открылись новые места. Одно из них — Пермский треугольник. Здесь не шабаш, а конференция института экспериментальной медицины и не ведьмы, а ученые. Но еще сто лет назад это назвали бы шабашем ведьм».

«— Ты — прелестная ведьма; возвращайся скорее, я соскучился».

«— Я люблю тебя, — удаляясь внутрь мозга и затухая там, все тише звучал ее голос. — Мне пора. До встречи, Князь…»

Дымок качнулся в одну, в другую сторону, стал свиваться в спираль, сминая былые робкие очертания и струйкой потянулся к распахнутому окну. Я резко отдернул руку: веточка как-то незаметно дотлела до конца и теперь прижигала кончики пальцев.

Совершила робкую попытку возникнуть в голове мысль о том, что негоже в тридцать лет доводить себя до галлюцинаций, но я лениво отогнал ее, даже махнув при этом рукой, и с легким сердцем улегся спать.

Мне снилось нежное мягкое облако, на котором мы с Никой, проплывая над зеленой землею, под вызывающими восторг голубыми небесами, предавались земной и небесной любви, и любовь эта была ничему не подвластной, даже самому времени.

Вечером, вернувшись в Москву и просматривая вчерашние газеты, наткнулся на заметку в «Правде»:

«Установить между собой мысленный контакт на расстоянии в тысячи километров способны и обычные люди: обнаружены места, например, «Пермский треугольник», пещера в Хакассии, заполярные территории, где легче возникает такая связь… Клетки излучают поток информации, который можно сравнить с нашим языком. С его помощью подаются сигналы другим клеткам. Это открытие — новый уровень понимания сущности живого вещества. Эксперименты, впервые выполненные у нас, подтверждены во многих лабораториях мира. Чтобы исключить возможность использования данных исследований во вред человеку, мы совместно с деятелями науки двух десятков стран подписали декларацию…»

Ознакомившись с мнением уважаемого ученого, я аккуратно вырезал заметку, написал на полях выходные данные и отложил в сторону — для Ники.

С той ночи моя жизнь стала подобной одному сплошному открытию. Даже по-прежнему ничего не замечающие вокруг Белозерцевы голосом Наташи бесхитростно сообщили мне, что я, наверное, влюбился. Сам-то я понимал, что причина глубже, хотя, конечно, все происходящее со мною связано в первую очередь с Никой и с моим к ней отношением.

Мир, который до сих пор воспринимался как необходимое приложение к моим делам, стал вдруг самостоятельным, и мне интересно было с ним общаться, видеть его многочисленные лики, слышать его разноголосье, вглядываться в множество его добрых, удивленных, мудрых глаз.

Деревья перестали быть похожими друг на друга и словно обрели имена; поглаживая шершавые стволы, я прислушивался к происходящему там, под корой и, казалось, ладонь чувствует мерный напряженный ток жизненных соков.

Птицы теперь не пролетали мимо и не шарахались при моем приближении, а доверчиво разглядывали меня, то стоя на месте, как черная дачная ворона, то переминаясь с лапки на лапку, как голуби в университетском сквере. Или это я стал замечать их?

Даже белка Софья, обычно сердито взиравшая с сосны и, казалось, вот-вот готовая запустить в меня шишкой, спрыгнула на аллею и выжидательно вперилась блестящими глазками, заставив улыбнуться ей и поискать в сумке завалявшуюся конфету.

Открытий было столько, что, вероятно, и жизни не хватило бы, чтобы насладиться всеми ими — цветами, запахами, ручьем, ползущей улиткой, поющим соловьем, застывшей стрекозой, гранитным валуном, вскопанной землей…

И во всем было что-то от Ники: изгиб руки, звук голоса, блеск глаз, цвет волос…

Поразительно, но я перестал бояться собак, одно приближение которых раньше вызывало панический ужас. Я вдруг стал видеть, что все они разные, что у каждой свой характер и свое настроение и что лишь единицы из них злы и агрессивны, а большая часть — неимоверно любопытствующие создания, которых интересует буквально все — от запаха башмаков до выражения глаз у каждого встречного. Я был счастлив наступившей полнотою ощущений, как, наверное, счастлив бывает слепой, обретший зрение, или немой, когда к нему вернется речь, или глухой, получивший возможность слышать и музыку, и дождь, и голос любимой.