Ядвига Войцеховская - По ту сторону стаи

   - Но... тогда я не понимаю, как это состыкуется? Вас подвергли изощрённой пытке, такой, что лежите, и вид у вас - будто под поезд попали. Ваш муж... - он осекается.

   - Договаривай, Эдвард, - мягко говорю я.

   - ...возможно, будет убит... Я не хотел этого говорить, - видно, что он чувствует себя так, словно это уже произошло, и именно он принёс мне дурные вести. - Вы же сами попросили...

   - И что?

   - Тогда почему так? Почему вы признаёте над собой кого-то... такого? - уточняет он.

   И я начинаю рассказывать. Про ледяное Межзеркалье, и что ты чувствуешь, когда понимаешь, что позор - уже одно то, что к тебе посмели прикоснуться полукровые выблядки. Когда впереди - только этот позор и мысль о том, что ты лучше умрёшь, но не подчинишься членам Внутреннего Круга, Семьи которых и вполовину не так знатны, как твоя. Потому что ты любишь свой мир таким, какой он есть и не хочешь в нём хоть что-то менять. Ты воспитана в традициях, которым не одна тысяча лет и в этих же традициях хочешь воспитать своих потомков, прежде всего по той причине, что тебе это нравится. Есть "мы", и есть "они". И ты раздираешь себе руку ногтями в тщетной попытке вернуть прошлое и ночами беззвучно плачешь от бессильной ярости. И, конечно, когда появляется могущественный и достаточно влиятельный человек твоего круга, предлагающий власть и месть, ты соглашаешься на что угодно, произнося слова Клятвы, лишающей тебя права принадлежать себе до конца жизни, но дающей надежду на отмщение.

   - Хозяин никогда не наказывает никого не по делу, - объясняю я. - Это предложение, от которого нельзя отказаться. Винс примет смерть за отказ присягнуть на верность. Пойми - сознательно примет, предпочтя не изменять своим принципам. Я получила наказание за дерзость, к которой меня заставила прибегнуть честь Семьи и эти самые семейные ценности. Всё не просто так. Чтоб ты знал.

   Монфор молчит. Я и сама еле-еле произнесла такую длинную речь, даже шёпотом говорить мне тяжело. С такой силой не накрывало давно. Даже в самые худшие времена, когда на допросах меня хлестали по щекам, а я всё равно соскальзывала в ледяную бездну беспамятства, и тогда кто-то долго отливал меня водой.

   Я не могу поднять руку даже на дюйм. Можно сказать, вообще не чувствую собственного тела. Ничего, я прорвусь, я выдержу, пройдёт и это, как всё проходит в этом мире и исчезает бесследно. Вчера был плохой день, зато завтра наступит хороший, так говорил мой дедушка. Я почти всю сознательную жизнь существую в ожидании этого завтра. Выплёвывая выбитые зубы и наспех залечивая шрамы. Падая и упрямо поднимаясь. Засыпая без надежды проснуться живой и свободной, и всё-таки просыпаясь такой. Завтра, я дождусь тебя. Своими руками схвачу за хвост и больше не выпущу. Взор мой застывает на колеблющемся пламени свечи, которое искажается, видоизменяется, превращается во что-то... в кого-то... И вот проваливаюсь, наконец, в короткий сон, и просыпаюсь от чьего-то крика.

   Я открываю глаза и вижу Монфора, который трогает меня за руку.

   - Что? - шепчу я.

   - Вам снился кошмар, - отвечает он. - Вы так кричали. Вам плохо?

   Что за бред?! Я никогда не кричу, потому что мне не может присниться ничего до такой степени страшного. Честно говоря, я вообще не могу представить себе такую вещь.

   Монфор даёт мне напиться. За окном глухая ночь, и только ветер хлопает перекошенными ставнями Кинг-Голд-Хаус. На столике стоит единственная свеча, от её мечущегося пламени по стенам прыгают тени неведомых существ, словно вырвавшихся из ночного кошмара. Каково тебе здесь, Эдвард? Это - мой дом, мой и мне подобных людей, которые стоят по ту сторону всего - закона, общества, морали. Мне хорошо рядом с ними и с существами из кошмаров, потому что они - это часть меня. И какой бы ветхой развалиной этот особняк не был, он хорош уже тем, что здесь я дома, как нигде больше. А вот ты - в чужом мире, среди врагов. И ты не знаешь, чего ожидать: смерти ли, пытки, дурных ли сновидений. И что из этого хуже? Ты почти ничего ещё не видел в жизни, и в чём-то я тебе завидую.

   И тут Монфор начинает рассказывать. Скорее, из-за страха, что ему снова придётся возвращаться и вырывать меня из объятий дурного сна. Что-то про школу, про Джеймса - о, Создатель! - Райта, про кого-то ещё. Истории, похожие на сказки: про оборотней с одуванчикового поля, про упавшую звезду, которая мечтала быть кометой, про принцессу и тролля... Тени на стене искажаются, плывут, и в полубреду болевого шока и застарелой тюремной болезни я вижу то звезду с длинным хвостом, похожим на развевающуюся вуаль, то принцессу с прялкой. Лежу, не шевелясь, и боюсь нечаянно закашляться и спугнуть волшебные тени. И ещё не могу понять: что человек, так явно, так полно, без остатка принадлежащий нашему миру, делает на другой стороне? Не понимает, что когда-нибудь полукровки откроют наше сообщество людям и всего этого не станет - или просто боится жить в соответствии со своей природой?

   - ...И тут, ты представляешь... - Монфор осекается. Осекается, потому что, увлёкшись, назвал меня на "ты".

   - Извините, - смущённо говорит он.

   - Оставь, - одними губами произношу я, - пусть будет так.

   Монфор не отвечает. Идёт к своей кровати и ложится. Чистоплюй хренов! Я словно вижу его насквозь. Он не может, не хочет быть накоротке со мной, убийцей-"чистильщицей".

   "Скоро ты станешь таким же. Или умрёшь", - думаю я и с этим засыпаю.

   Утром, сразу после Картера, заглядывает Берти Фэрли. Мрачно смотрит на меня, а потом подходит и садится рядом. Он не говорит ни слова, просто сидит и молчит, глядя в одну точку. Потом целует меня в лоб, по-родственному, и идёт к выходу. Как будто на дуэль собрался, - мелькает мысль. Есть только одно объяснение: он отправился к хозяину.

   И после полудня я вижу, наконец, как двери открываются, и появляется Лена. Я на расстоянии нескольких метров, как зверь, чую, что от неё пахнет коктейлем из крови, смерти и ночного ветра.

   - Близзард, - она улыбается с безуминкой в глазах.

   - Легран, - у меня тоже хватает сил на улыбку, тем более что я действительно соскучилась.

   - Как Анри? - спрашиваю я о её супруге.

   - Нормально, - она сама лаконичность.

   - Наклонись, - прошу я, с жадностью вдыхая принесённые ею запахи.

   Она усмехается и невесомо целует меня в лоб. И тогда я чувствую - о, Создатель! - чувствую всё это: боль в воздухе, кровавые пятна на дорогих перчатках - она снимает их и бросает на мёрзлую землю; аромат смерти и кровь, растопившую снег на промёрзшей земле - она вдыхает пар, который поднимается от талой прогалины, пропитанной грязной кровью человечьих скотов...