Чарльз Уильямс - Место льва

— Да, — сказал Энтони, — понимаю. Да. Ну, возвращаясь назад, что же со всем этим делать?

Ричардсон пожал плечами.

— Я сделал все, что мог, — произнес он глуховатым голосом. — Я пересказал вам слова Марцелла о том, как можно относительно безопасно иметь с ними дело. Лично я думаю, что он был прав.

Энтони почувствовал внезапный упадок сил. Он откинулся в кресле, тело его охватило изнеможение, а ум — беспомощность. Вера, против которой он бессознательно боролся долгое время, затопила его, как чувство большого несчастья охватывает человека, пережившего это несчастье, не осознавая. Значит, это правда — земля, мир, приятный или неприятный, привычные радости, обычные заботы больше не были естественным порядком вещей. Они, эта комната, где он сидел, люди, которых он знал, все находилось на грани перехода под новую и всеподавляющую власть: всему угрожали перемены. Он подумал о Тиге на коленях перед своими бабочками, подумал о Фостере, павшем на четвереньки, как дикое животное, и о руках Доры Уилмот, обвивших его ноги, и за ними в облаке несущегося мрака он увидел ужасные создания, которые правили этим новым миром, — льва, порхающую бабочку, волнующуюся рябь земли, которая сама была змеей. Они встали перед его внутренним взором, двигаясь к какому-то своему, сверхъестественному порядку, танцуя в пространстве, переплетаясь в странных движениях. Потом в его видении возникла другая сила, еще более мощная, чем Марцелловы Универсалии. Взвихрились исполинские крылья, наметился хищный клюв, и он увидел орла. Непомерная птица спускалась прямо вниз. Древние Силы все еще двигались за ним гигантской вереницей, а затем, казалось, орел смел их своими крыльями. Орел ринулся на него, он почувствовал, как его нижняя челюсть начинает неосознанно подергиваться, глаза сами собой закрылись, сердце оглушительно и неровно колотилось в груди и готово было лопнуть. Энтони раскачивался в кресле и ощущал, что все больше и больше подпадает под некий неслышный ритм. С неимоверным трудом он заставил себя выпрямиться, открыл глаза и увидел Ричардсона, опирающегося на каминную полку, и книгу Марцелла Викторина на столе.

— Я думаю, что центр всего, — говорил Ричардсон, — это дом Берринджера. Можете идти туда, можете не ходить. Но определенно в божьем промысле даже ангелы отданы под власть человека. Пока человек этого хочет. Хотя есть и другой путь…

Глава девятая

БЕГЛЕЦ

Дамарис вышла погулять — не потому что хотела, а потому что, как она весьма недвусмысленно заявила отцу, это казалось единственным способом обрести хоть немного покоя. Обычно Дамарис связывала покой со своим кабинетом, книгами и рукописями, а не с небом, холмами и проселочными дорогами, и отчасти справедливо, ибо лишь немногие преданные поклонники Вордсворта[24] и в самом деле могут найти в сельской местности нечто большее, нежели покой. Отсутствие шума — не всегда то же самое, что наличие покоя. Вордсворт, правда, находил в природе еще и мораль, но вряд ли кто-нибудь сможет найти покой без той или иной морали. Однако Дамарис как-то не вдохновлялась ни весенним, ни осенним лесом, тем более и думать не думала о том, что природа способна дать ей больше знаний о добре и зле, чем все ее мудрецы вместе взятые. Впрочем, мудрецы тоже не особенно ее вдохновляли. Не видела она у них никакой особой морали, из чего приходится сделать вывод: мудрецы, начиная с Пифагора и далее, подразумевали что-то совершенно иное, нежели то, что Дамарис находила в их трудах. Покой для нее был не состоянием, которого надо достичь, а просто необходимым условием повседневной работы, и поэтому покой, как это часто бывает, постоянно от нее ускользал. Она взывала к Покою так часто и так громко, что каждый раз отпугивала его все больше и дальше. Покой сам по себе — чудесное состояние, но вызвать его удается лишь добрым расположением духа и самовнушением. А Дамарис и в голову не приходило поупражняться в такой никчемной, с ее точки зрения, вещи. И вот она в судорожном нетерпении вышла из города и стала подниматься на ближайший холм.

За последние день-два центр притяжения ее мира, казалось, слегка сместился. Это началось, когда внимание ее слушателей в среду вечером грубейшим образом отвлекли от ее интересной лекции, стало еще более заметным в четверг при визите мистера Фостера, а утром субботы Энтони и вовсе ее потряс. Она была почти уверена, что оба эти джентльмена находили странные выходки ее отца более важными, чем разговор с ней самой. Казалось, они смотрели мимо нее на что-то другое, видимое только им: они были заняты, они просто источали пренебрежение. Ее отец тоже — раз-другой он чуть ли не снизошел до нее, демонстрируя бесконечное и бессознательное превосходство. Она обнаруживала его где-то в доме или в саду — ничего не делающим, ничего не говорящим, никуда не смотрящим; если она с ним заговаривала, как часто делала просто из раздражительного добродушия, у него уходило какое-то время, чтобы собраться и ответить ей. Она была готова простить ему подобное поведение, если бы он был занят своими бабочками — по крайней мере, тогда он понимал, что значат увлечения для людей, хотя именно это его увлечение казалось ей глупее прочих. Но он не был занят: он просто стоял или сидел. Мистеру Фостеру хорошо просто так интересоваться — ему же не приходится с ним жить. А что до Энтони…

Она пошла немного быстрее. Начать с того, что Энтони зашел совсем не вовремя, но его цель — повидать ее отца — сделала визит и вовсе бессмысленным. Что мог Энтони хотеть от ее отца в половине двенадцатого в субботу утром? Легкого разговора у них не получилось. Дамарис это не понравилось. Ей не нравилось и то, что Энтони, демонстративно привязанный к ней, время от времени впадал в какое-то отстраненное состояние. Наконец, ей не нравилось легкое чувство возбуждения, которое она испытывала к нему, — в последнее время после каждого его ухода она гадала, а не ушел ли он навсегда. И все это именно сейчас, когда другого способа пристроить в печать ее статьи просто нет. Статьи были, в общем-то, неплохие — и она и Энтони это знали. Вот только слишком мало было изданий, в них заинтересованных. А ей все-таки — с недовольством признавала она — помогало, доставляло удовольствие, как это ни назови, видеть свое имя напечатанным вверху колонки. Это была оценка, и награда за проделанную работу, и обещание работы и награды в будущем. Короче говоря, для мисс Тиге это было постановкой цели, в настоящее время — увы! — недостижимой. Возможно, хотя она об этом не думала, Абеляр mutatis mutandis[25] чувствовал подобное же удовлетворение от своих лекций, но уж сознание свое он контролировал — это точно. За этим внимательно следил его исповедник.