Джонатан Эйклифф - Матрица смерти

Иногда температура спадает, и на день-другой у него наступает просветление. Потом возобновляются головные боли, а с ними— и галлюцинации. Они очень напоминают те, что мучили вас в прошлом году. Вчера он сказал мне, что видел во сне человека в капюшоне на длинной темной улице и слышал много голосов.

Он хочет увидеть Вас. Я сказала ему, что вы за границей и до конца лета не вернетесь, что с Вами никак не связаться, но он все равно настаивает, чтобы я попыталась Вас найти. Он хочет что-то Вам рассказать. Мне он не говорит, что именно. Я думаю, он за Вас боится, мне кажется, он что-то знает о Милне.

Эндрю, я не хочу волновать Яна. Мне кажется, что встреча с Вами его взволнует, но он страшно нервничает оттого, что я все откладываю написать Вам. Ну, вот я и написала, если только письмо это до Вас дойдет. Если можете, приезжайте, если нет — напишите. Ваше письмо может немного его успокоить. Если Вы порвали с Милном, напишите, пожалуйста, ему об этом. Мне кажется, он боится его больше всего на свете. Хотя нет, есть кто-то из его компании, о ком Ян хочет предупредить Вас. Он говорит, что Вы должны знать что-то, иначе будет слишком поздно".

Она начата писать что-то еще, но потом вычеркнула и начала снова. Возможно, с тех пор прошло немного времени. Почерк ее стал еще более неуверенным.

"Вчера вечером на ступенях нашей лестницы что-то притаилось. Я не знаю, что это было или когда это опять появится. Но все время, пока оно там находилось, у Яна была высокая температура. Когда он пришел в себя, то спросил, там ли оно еще. Я ничего не видела, но слышала звуки.

Приезжайте, если можете, но только быстрее. Он слабеет с каждым днем. Я думаю, он долго не протянет, если Вы не приедете и не уверите его в том, что все хорошо. Генриетта".

Глава 11

На следующее утро мы отправились в Фес. Я слишком далеко заехал, так что возвращаться не было никакого смысла. И, если честно, я боялся Дункана. Кто знает, что он сделает, скажи я ему, что вместо того, чтобы продолжить путешествие, я помчусь к постели больного друга-священника. Я успокаивал себя, говорил, что Генриетта преувеличивает: не может быть, чтобы Ян был так уж плох; в Эдинбурге лучшие медицинские силы Европы, в конце концов, впереди еще много времени. Самое лучшее было позвонить по телефону или написать письмо по приезде в Фес.

Мы приехали на поезде в середине дня. Здесь были другое солнце и другое небо. Море теперь от нас далеко. Мы находились в предгорьях Среднего Атласа. Сердце мое билось здесь иначе. Я чувствовал, что Европа осталась далеко позади, даже те ее жалкие огрызки, что порой встречались на улицах Танжера и Касабланки. Это был совершенно иной мир и другое столетие, а если говорить совершенно точно — это было место, где время не имело никакого значения.

Фес, как и многие другие современные города Северной Африки, делится на две главные части: Старый город, или медина[3] — к северу, и построенный французами Билль Нувель (Новый город) — к северо-востоку. Разделены они не только географически. Одна часть — это мир гостиниц, кафе, однообразно модных магазинов, скучный, заурядный и к тому же грязный. Другая же часть — это свет и тень, раскинувшийся во все стороны сказочный лабиринт лавчонок, домов и мечетей, где прошлое — это все. А вокруг — горы с обширными кладбищами, зеленые крыши и квадратные минареты.

За нами приехал автомобиль, чтобы везти нас в старую часть города. Это было недалеко. Вскоре мы остановились возле ворот Баб-Бу-Джелуд, и водитель сказал, чтобы мы выходили, так как автомобилям запрещено ездить по улицам медины.

С нами приключился странный эпизод. Мы ожидали, пока водитель выгрузит наши вещи на землю. Толпа детей и молодых людей окружила нас, приняв за туристов и наперебой предлагая свою помощь в качестве гидов. Дункан молчал, и я последовал его примеру. Через несколько минут гомон прекратился, и наступила тишина. Молодой человек, одетый в белое, подошел к нам и взял Дункана за руку.

Потенциальные «гиды» отлетели, как мухи, смешавшись с толпой. Некоторые из них продолжали наблюдать за нами с безопасного расстояния. В глазах их застыла смесь страха и презрения. Казалось, им был дан знак к нам не приближаться. Я видел других туристов, окруженных маленькими мучителями, от которых не так-то просто было избавиться. Мы же тем временем, как старожилы, вошли в ворота и вступили в старый город. Наши вещи уложили на мула, и все мы отправились по крутым петляющим улочкам к месту назначения.

Это был город моих ночных кошмаров. С обеих сторон тянулись высокие здания без окон. Темные, страшные двери на каждом углу говорили о том, что за этими высокими стенами течет жизнь, скрытая от посторонних глаз. Вскоре мы свернули со сравнительно широкой улицы в лабиринт значительно более узких и темных. Время от времени мы проходили мимо открытых дверей мечетей и медресе. На керамических плитках были каллиграфически начертаны какие-то слова, которые так и тянуло прочитать. Иногда мимо нас поспешно проходила женщина под чадрой, да торговец с тяжело нагруженным мулом выкрикивал: «Balak, balak», побуждая нас тем самым прижаться к ближайшей двери и дать ему дорогу. Иногда ватага ребятишек, завидя нас, разом смолкала и воздерживалась от удара по мячу, ожидая, пока мы пройдем.

Город охватывал нас своими темными, старыми руками. Стены его крошились, камни мостовых местами сошли со своих мест и треснули. Шум и запахи были мне чужды. Чужды, и в то же время в каком-то ужасном смысле давно известны. Я старался держаться поближе к Дункану, который спокойно шел вперед, как человек, вернувшийся в хорошо знакомое ему место.

Старый город по своим очертаниям походил на корыто, в центре которого стояла мечеть Карауин, спрятанная за высокими стенами. Мы шли все время вниз, направляясь к сердцу старинного города. Наконец мы приблизились к обыкновенной двери в конце тупика (их здесь было огромное количество). Не думаю, чтобы у него было название, да и вряд ли он в нем нуждался. Наш проводник постучал в тяжелую дверь, через несколько мгновений она открылась, и мы вошли. Короткий неосвещенный коридор вдруг неожиданно вывел нас на облицованный плиткой двор, освещенный ярким солнцем. Оштукатуренные стены потемнели от времени, а сложная резьба арок местами крошилась. Пройдя через вторую дверь, мы проникли в другой двор, который был просторнее и красивее первого, однако и обветшал он еще больше. Виноград обвивал высокие деревянные решетки; посреди фонтана между керамических плиток, раздвигая их, пробивалась трава.

Позднее мне стало известно, что дом этот с двенадцатого века принадлежал одной и той же семье. С тех пор он много раз перестраивался. В пятнадцатом столетии он служил резиденцией для сменяющих друг друга губернаторов. В шестнадцатом веке он принадлежал знаменитому Бу Слимау ибн Якуб-аль-Фасси, а в восемнадцатом столетии он считался святым местом, так как здесь размещалась завия — обитель ордена дервишей. Все это впоследствии сообщил мне Дункан, который хорошо знал историю дома.