Емельян Аввакумов - Завещание вурдалака

— Черт бы вас побрал!!! — вне себя завопил Аркадий Львович. — Что вы врываетесь? Кто вас звал?

— Несчастье, Аркадий Львович! — плача, повторила съемщица. — Челнок со станка сорвался — и Галине в живот…

— Какого черта! Не умеет обращаться с техникой, пусть не лезет на производство! Когда вылечится, пусть убирается вон! Сколько времени теперь станок простоит, я вас спрашиваю? Хватит нюни распускать! Ваше дело какое? План выполнять! Идите и работайте!

— А как же Галина? — не отставала работница. — Врача надо…

— Да черт бы ее взял, Галину эту! Ладно, будет вам «скорая». Только не стоите здесь, не голосите.

Кряжистый махнул рукой, но все же пошел вслед за работницей в цех, опрометчиво оставив дверь бухгалтерии приоткрытой.

Павел бесшумно выскользнул в коридор, в два прыжка добрался до кабинета Аркадия Львовича, успев по пути мысленно сосредоточиться, чтобы просканировать помещение. Внутри, к его удивлению, никого не оказалось. Куда делся Экбол, было непонятно. Что ж, тем лучше. Никто не помешает сделать то, зачем Павел предпринял этим вечером вылазку на комбинат Ларисы Кирьяш:.

Операция заняла меньше минуты. Павел метнулся к большому, красного дерева столу, заваленному папками, по дороге извлекая из кармана рубашки крохотную, с ноготь, коробочку. Просунул руку под крышку, подержал «жучок» несколько секунд, пока тот не прилепился к шероховатой поверхности. Ну вот, дело сделано. «Жучок» прекрасный. Проверенный. Радиус действия до двух километров. Теперь, даже находясь за пределами фабрики, можно слушать, о чем тут ведутся разговоры.

Бесшумно и быстро Павел вернулся в тесное помещение кладовки.

В коридоре снова послышались шаги, и кто-то громко хлопнул дверью бухгалтерии. Похоже, рассерженный Аркадий Львович вернулся-таки вызвать врача для пострадавшей. Ткачев уже было устроился поудобнее и вставил в ухо миниатюрный наушник, как вдруг пол под ним плавно поплыл вниз. «Лифт, — мелькнуло в голове. — Значит, это не кладовая, а лифт. Очень хорошо. Легче будет пробраться на первый этаж».

— Ну как, успешно? — нетерпеливо спросила Катя, когда Павел предстал перед, ней, грязный, взлохмаченный, весь в пыли и обрывках ниток.

— Более чем, — лаконично ответил он. — Ты-то как время провела?

— С пользой, — похвасталась Катя. — Прогулялась до автобусной остановки, по пути познакомилась с одной старушенцией. Говорит, живет неподалеку. Фабрику ненавидит, преисподней величает.

— Да, что-то такое в этой фабрике есть, — неопределенно поддакнул Павел, решив не рассказывать Кате ни про несчастный случай, свидетелем которого он стал, ни про хлопковые тюки, весьма подходящие для транспортировки наркотиков из Средней Азии. — Вредное производство.

— Она не про производство говорила, — усмехнулась Катя. — Тут все гораздо серьезнее. Местные жители давно уже стали замечать, что на фабрике то и дело пропадают люди.

— Как это — то и дело?

— Примерно раз в год. Официальная версия — командировки, обмен опытом, лечение в санаториях. Только обратно пациенты, преимущественно одинокие, не возвращаются. Народ подозревает неладное.

— Что именно?

— Наверное, на этот вопрос ответит еще один мой новый знакомый.

— Это какой еще? — напрягся Павел.

— Пойдем, увидишь. Тут недалеко. Полчаса назад случайно наткнулась. Может, еще там.

Они перешли через улицу и вышли к небольшому скверу, посреди которого стоял довольно большой то ли ларек, то ли магазин.

— Гляди , вон сидит. — Катя указала рукой в сторону стоявшей у магазина скамейки. На ней, облокотившись о стоявшую рядом урну, сидел человек. Неопределенного возраста, грузный, обрюзгший, в рубахе навыпуск, он едва заметно покачивался взад-вперед и то и дело прикладывался в бутылке водки. Однако в его облике было достаточно черт, позволяющих безошибочно отличить бомжа или запойного пролетария от вполне приличного человека. Довольно аккуратная стрижка, чистое, хоть и испитое лицо, добротные ботинки, дорогой пиджак. Павел скорее принял бы его за интеллигента-неудачника, волею судеб оказавшегося за бортом бурной рыночной жизни, чем за убежденного алкаша.

— Слышь, Петрович, — раздался недовольный женский голос, и из ларька на тротуар вышла девица лет двадцати пяти. — Давай домой вали. Хватит тебе на сегодня, а то потом опять начнешь стекла бить и песни горланить. Где сотовый, давай я водителю твоему позвоню, поедешь домой с ветерком.

— Изыди, крыса, — отозвался Петрович. — Поеду, когда сам сочту нужным.

Девица обреченно махнула рукой и скрылась в ларьке. Павел, не желая гадать, кто этот беспутный персонаж, которому каждый встречный может по его же мобильному телефону вызвать личного шофера, обернулся к Кате и вопросительно поднял брови.

— Что за папуас? — кивнул он в сторону Петровича.

— А сам не догадываешься? Павел присвистнул.

— Неужели он?

— Собственной персоной. Николай Кирьяш, супруг Ларисы, нашей обожаемой примадонны.

— Лихо. И часто он так гуляет?

— Почти постоянно. Месяцами не просыхает.

— Умница! — похвалил Павел и чмокнул Катю в щечку. — Ну что, будем ловить момент? Бессовестно воспользуемся тем, что он лыка не вяжет? Кто за? Единогласно.

Они неторопливо направились к лавке и пристроились на ней с другого края. Судя по всему, Николай еще не успел набраться до бесчувствия. Но, как известно, это дело поправимое, а потому с расспросами следовало поторопиться.

«Ничего, — думал про себя Павел, подходя к ларьку и покупая бутылку армянского коньяка, — разговорим. И не таким языки развязывали…»

Минут через двадцать Николай вместе с Павлом сидели возле закрытого (и, по всей видимости, заброшенного) летнего кафе. Здесь с прежних времен сохранилось несколько столов и стульев, представлявших собой изрядно подгнившие и потрескавшиеся пеньки разного диаметра и высоты.

— Вот скажи мне, — ударяя Павла по плечу пятерней, спрашивал Николай, неожиданно для себя найдя в случайном знакомом заинтересованного слушателя, — как жить, когда такое творится? Когда нет места на земле порядочному человеку? Когда черти, черти — везде? И на работе — черти! И дома — черти! Куда податься, вот скажи ты мне?

Павел понимающе кивал, подливая коньяк в раздобытые Катей в киоске пластиковые стаканы. В основном он молчал, не пил, только делал вид, и лишь изредка задавал наводящие вопросы — чтобы нетрезвый собеседник не слишком отклонялся от заданной темы. Вспомнив преподанные ему еще в Москве Женей уроки, он придвинулся к Кирьяшу и, встряхивая головой, будто молодой барашек, произнес: