Анна Черных - Лилия с шипами

Четыре красных розы коснулись снега, покрывающего могилу. Алое на белом снегу выглядело, словно кровь… Я дернула головой, прогоняя не прошеный образ, но яркие пятна стояли перед глазами.

На кладбище было так тихо, так спокойно, так умиротворенно… Я прислонилась лбом к простенькому надгробию, стоящему между маминой и папиной могил. Пока земля не осела нельзя было ставить ничего более монументального, чем простая металлическая тумба. В конце весны, когда все просохнет, и насыпь достаточно опустится, можно будет поставить родителям хороший, мраморный памятник.

Глаза наполнились слезами:

— Мама, мамочка, как же мне без вас плохо… Что мне делать, скажи? Я хочу к вам с папой… Не могу больше… Подскажи, что мне делать? А может, мне просто шагнуть из окна, и все дела? И никаких терзаний, никакой боли, кроме нескольких секунд парения и ужаса, а потом бах… Боль и покой… И может быть, я встречусь с вами…

В голове вдруг мелькнула неведомо откуда взявшаяся мысль: — «Ага, бах и лепешка. Фу, как не эстетично. Чтобы тебя потом от асфальта отскребали!»

Я оглянулась, создавалось впечатление, что голос шел откуда-то со стороны. В этот момент, мимо кладбища по трассе с ревом промчался старенький, раздолбанный автобус, табличка на его исцарапанном боку гласила, что он идет в Бабью Лопань.

— Бабья Лопань… — ошарашено произнесла я вслух. — Ну конечно… Там все началось, туда и ехать надо. — Я медленно повернула голову в сторону родительского надгробия — Спа… Спасибо, мама…

Двенадцатая глава

Впереди появилась синяя вывеска, возвещающая, что Бабья Лопань вот она, всего в каких-то ста метрах. Я заметила небольшой магазинчик, малюсенькую недостроенную остановку, и несколько женщин, стоящих возле кучки битого кирпича и что-то активно обсуждающих, видимо, как говорится, зацепившихся языками. Машина остановилась, я вылезла, и несколько секунд стояла, закрыв глаза — взвихрившаяся снежная пыль заполнила, казалось, все пространство передо мной. Наконец, белое облако рассеялось, я набралась храбрости, и подошла к женщинам, которые, как только машина подъехала, тут же замолчали и теперь выжидательно смотрели на меня.

— Здравствуйте! — поздоровалась я со всеми сразу.

— Здравствуй и ты, голуба! — ответила самая бойкая женщина, придерживавшая ногой матерчатую сумку из которой выглядывал селедочный хвост. — Чего это тебя в такую пору занесло к нам, из города-то?

— Я ищу людей, которые могли бы знать Ольгу Александровну Чегодаеву, она здесь жила сорок пять — пятьдесят лет назад. Понимаю, вряд ли кто жив с тех пор еще остался которые могли бы ее помнить, но все-таки…

— А ты кто такая вообще, а? — неожиданно агрессивно спросила другая тетка, лет шестидесяти. — Тебе чего тут нужно?

— Я ее внучка и хотела бы немного узнать о бабушке… — я не договорила, увидев, как изменились лица этих женщин. Создавалось впечатление, что у них перед носом разорвалась граната со слезоточивым газом — они все разом сморщились и отпрянули назад.

— Пошла прочь, дрянь! — заорала вдруг одна.

— Чтобы духу тут твоего не было, ведьмино отродье! — завизжала другая.

Я заморгала от изумления: — Да вы что? Вы меня с кем-то путаете! Я просто хотела узна…

Не дав договорить, как подбежала одна из теток и толкнула меня в грудь, да так сильно, что я на своих шпильках не удержалась и с размаху плюхнулась в сугроб, образовавшийся после чистки дороги.

— Да вы все тут с ума посходили, что ли? — заорала и я, силясь подняться, и не находя никакой точки опоры. Со стороны трассы донеслись звуки взвывшего на высоких оборотах двигателя — таксист бросил меня! От ужаса я завертелась с удвоенной силой, и выбралась, наконец, из сугроба.

Как только мое лицо показалось из снега, в меня полетели снежки и куски кирпича.

— Бабы, бей ее, пока она на нас на всех порчу не навела!

Я стремительно вскочила, поскользнулась и снова упала, на этот раз, на четвереньки. Мне в голову тут же попал кусок кирпича. Было такое впечатление, что меня приложили головой о стену из этого самого кирпича. Я не упала тут же с раскроенной головой только благодаря толстой пушистой шапке.

— «А я еще ее надевать не хотела» — подумалось сквозь подступивший туман. Схватилась за голову, но следующий кусок кирпича привел меня в чувство, я, наконец, вскочила на ноги и побежала вдоль дороги, в сторону города.

Я бы ни за что не рискнула постучать ни в один дом в округе — судя по-всему, здесь находился филиал психушки, что располагалась километрах в пяти отсюда. Но эта женщина сама вышла навстречу, словно дожидалась меня, сидя у окна. Она была лет семидесяти, высокой, худой, спину держала очень прямо, так, что я сразу вспомнила моделей, которых учили ровной походке, держа на голове книги. С ее головы уж точно, ни одна книжка бы не упала, она бы даже не шелохнулась. Седые волосы были забраны в узел, и спрятаны под кружевной чепчик, надо же — чепчик! Никогда бы не подумала, что доведется встретить такой раритет, так сказать, вживую… Строгое платье в пол, приталенное и прикрытое сверху кружевным же крохотным передничком, было скромного серого цвета, слегка оживленным опять-таки, кружевами. И никакого пальто или шубы, казалось, она не замечает, что на улице минусовая температура. Глядя на нее, мои мысли поменяли ритм и построение, и потекли медленно, даже как-то архаично. Я бы не смогла объяснить для самой себя, что означает в данном случае — архаично, если бы ее первыми словами не были бы:

— Ну что же вы, сударыня моя, я уж все очи проглядела, вас ожидаючи!

Короткий нервный смешок, выскочивший из меня при этих словах, замер на губах — над ней невозможно было смеяться! Эта речь в ее устах звучала так естественно…

— Миленькая моя, что же вы стали, аки столб придорожный, будьте любезны, пожалуйте в горницу!

Она отворила, именно отворила, а не открыла, калитку, и первая прошла во двор. Подавившись крутившимся у меня на языке вопросом, я безропотно проследовала за ней.

Малюсенький домик был сделан в стиле дворца, имелись даже колонны на крыльце, судя по всему — гипсокартонные. Тут же были и стрельчатые окна, и резные украшения вдоль крыши, и резные же — просто настоящее произведение искусства! Столбики вдоль ступенек на том же крыльце, были деревянные, никакой фальши.

— Супруг мой, ныне покойный, Аристарх Петрович, царствие им небесное, очень увлекались резьбой по дереву, — с оттенком неудовольствия пояснила хозяйка. — Я им говорила, что негоже такой черной работой заниматься, при их-то положении, но разве ж они меня слушали…