Анатолий Радов - Вниз по реке (Сборник рассказов)

— Вот так вот ходим, ищем, а то, что под ногами не замечаем — тихо сказал он — Это как заботиться о кошечке, в то время когда твой сын умирает от алкоголизма. Хотя, может и не так — он задумался.

Я ничего не понял, но мне стало интересно, зачем ему камень. Из памяти всплыло сразу несколько эпизодов. Да ведь это уже не в первый раз я вижу, как он поднимает с земли камни, но раньше как-то не заострялся на этом, было неинтересно что ли, а вот вдруг стало так, что если не узнаю, умру.

— А зачем вам камни? — спросил я, засовывая коробок спичек в карман шорт. Ничего, и без меня надымили, как-нибудь после разожгу.

Он хмыкнул, словно ему было заранее грустно. Теперь то я знаю, что отвечать на этот вопрос ему совсем не хотелось, слишком уж часто люди смеялись и крутили пальцем у виска, когда он на него отвечал, и потому я благодарен ему, за то, что он всё-таки решил мне открыться.

— Это долго объяснять — сказал он — Но если ты не против зайти ко мне, то за кружечкой чая я тебе всё поведаю.

Он так и сказал, поведаю, а я невольно содрогнулся внутри, если отец узнает, что я чаевал с придурком живущим справа, он меня точно прибьёт. В те времена, я ещё не мог делать всё что мне захочется, не рискуя получить кучу подзатыльников, но мне так хотелось узнать зачем ему камни, что я только кивнул головой и, опасливо оглядываясь на свой дом, поспешил в соседский двор.

Скрипнула давно некрашеная калитка, я мышью скользнул внутрь. А вдруг и вправду маньяк? — мелькнуло в голове, но я отогнал эту мысль прочь, волков бояться, в лес не ходить, а в лесу очень много интересного бывает. Да и как я буду жить дальше, если сейчас же не узнаю о камнях? Это же будет полное мучение, уж так я устроен, если что заинтересовало, не узнай, так досада на всю жизнь останется.

Сосед закрыл калитку и настороженно посмотрел на меня.

— А твой отец не будет ругаться, что ты здесь? — спросил он, и я заметил, что ему тоже немного не по себе.

— Нет — соврал я, а он снова извинительно улыбнулся.

— Обманываешь — улыбаясь, сказал он — Я ведь знаю, как он ко мне относится. Для него я, наверное, странный…

— Придурок — зачем-то воткнул я отцовское определение, и мне стало стыдно — Но я так не считаю — поспешил я оправдаться.

Его глаза погрустнели, но улыбка осталась.

— Ничего, ничего — скороговоркой пробормотал он, открывая дверь — Он не виноват, это просто все люди вокруг так считают, а он не может не как все. Мало кто может ни как все.

В комнате было необычно пусто. Я привык, что обязательны телевизор, серванты, шкафы и прочие бездушные заниматели квадратных метров. У моей тётки, работавшей какой-то начальницей, в квартире было вообще не протолкнуться от мебели. Она и ходила всегда бочком, чтобы ненароком чего-нибудь не задеть и не свалить, и самое смешное, что эта привычка стала проявляться у неё даже на улице. Вот так вещи уродуют людей, а у соседа вещей почти не было. Посередине стоял массивный стол, вокруг три стула, возле стены старенький диван, на столе пара небольших камней. Я представил, как он сидит за этим столом в полном одиночестве и разговаривает с камнями, и моё сердце вдруг сжалось, и я в первый раз в жизни почувствовал в нём боль. Потом я узнал, что эта боль зовётся состраданием, а тогда я лишь пару раз глубоко вздохнул и потёр ладонью под левым соском.

Он забегал, выставляя на стол кружки, сахарницу и вазочку с маленькими баранками. Откуда он всё это доставал, было непонятно, хотя я всё это время рассматривал единственную картину, висевшую на стене, и не обращал на него никакого внимания. Картина меня заворожила. Небольшая гора, стоящий на ней человек, и огромное пламя перед ним.

— А кто это? — спросил я, показав пальцем на холст.

Он поставил на стол заварник и перевёл взгляд на стену.

— Это человек, которому бог даёт камни — выдал он очередную туманную фразу.

— Бога нет — заученно выпалил я.

— Кому как — сказал он, и аккуратно уселся за стол — Ты можешь верить, можешь не верить, он не обидится. Ему главное, чтобы ты не творил зла.

Я плюхнулся на стул, и, взяв пару кубиков рафинада, бросил в простенькую темно-синюю кружку.

— В самом начале бог дал человеку камни — сказал сосед и неслышно отхлебнул из кружки — И на них была начертана заповедь.

Я напряг мозги.

— А разве не десять? — спросил я, вспомнив, что-то примерно год назад рассказанное мне моей бабушкой.

Он снова неслышно отхлебнул и пожал плечами.

— Всё это было уже потом — сказал он — А может и не было. Может это всё придумали люди — он бросил грустный взгляд на картину — Ты меня не перебивай, ладно? А то я имею привычку запутываться в своих мыслях. Да и давно вот так ни с кем не разговаривал.

— Ладно — протянул я и сделал глоток. Чай оказался очень вкусным. Наверное, Краснодарский, подумал я, такой изредка появляется в магазинах, и люди набирают его в неимоверных количествах. А не успел, пей грузинский.

— Заповедь была простой, не мешай ближнему творить добро, и пресекай его зло. Если следовать ей, сказал Бог, жизнь будет прекрасной.

— Хм — хмыкнул я.

— А если не следовать, то один из камней ляжет на твою душу, и не станет тебе покоя. А когда умрёшь, и твоя душа устремится к Богу, не найдётся ей прощения, и она упадёт вниз, подобно метеориту. И лежать ей до тех пор на земле, пока не придёт время собирать…

— А зачем вы их собираете? — перебил я его вопросом.

Он замолк, и на его лице грустно засветилась всё та же улыбка.

— Пока не придёт время собирать камни — медленно продолжил он — Или, кто-нибудь не возьмёт этот камень на себя — он глубоко вздохнул.

— Ни-че-го не понятно — сказал я и допил остаток чая залпом — А можно ещё?

— Конечно, конечно — засуетился сосед и снова наполнил мою кружку из заварника.

— Значит, вы берёте на себя чужие грехи? — спросил я.

Он на секунду задумался, и глубоко в его глазах что-то блеснуло. То ли слеза, то ли обида, я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос.

С тех пор мы частенько пили чай у него, и даже мой самодур-отец в конце концов смирился с этой непонятной для него дружбой, мальчика десяти лет и придурка живущего справа.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я стал замечать в глазах моего друга какое-то опасение. Он стал иногда ни с того ни с чего оглядываться, и при этом в его глазах появлялся страх.

— Ты кого-то боишься? — спросил я как-то у него ломающимся голосом.

Я видел, что он и не хотел говорить и хотел говорить одновременно. Словно, что-то важное было готово сорваться с его языка, но некая преграда, подобная плотине на реке, не давала поведать. Однако сильные реки бывает ломают плотины, как спички, а то, что он носил в себе, было сильней любой реки.