Иван Панкеев - Копья летящего тень

Довольно часто приходилось раскланиваться и мне, ловя то удивленные, то восхищенные, но всегда заинтригованные взгляды, которыми знакомцы сопровождали мою спутницу.

— Теперь я понимаю ваше желание остаться, — прокомментировала один из таких откровенных взглядов Ника. — Но не совсем понимаю, в чем же заключается моя роль? Я ведь ничего не знаю о вас.

— Не женат, но и не бабник, в женском обществе появляюсь редко — поэтому все и смотрят: вдруг — невеста? Я ведь предупреждал, что вы привлечете внимание, а мне, как любому мужчине, это лестно.

— Смотрины для обманутых друзей?

— Пока Борис здесь, они не будут обмануты, — решил я отомстить за явную иронию.

— А его уже нет, — как о само собой разумеющемся известила Ника, — он предупредил, что до закрытия метро должен уехать, мы договорились с Натальей и Сергеем, что я остаюсь на их попечении.

Вот так новость! Признаться, к этому я был готов менее всего, и, вероятно, удивление мое не осталось незамеченным, потому что Ника спросила:

— Вы огорчены? Получилось, что меня навязали вам.

— Что вы, наоборот! — запротестовал я. — Просто не могу поверить…

— Пойдемте лучше искать Белозерцевых, — пришла она на выручку, — все-таки они, а не вы, обещали Борису Андреевичу быть сегодня моими покровителями. Я ведь действительно никого тут не знаю, кроме вас и их, — как-то беспомощно развела она руками.

— А Борис с чего вдруг ударился в психологию? — преодолевая неловкость, снова заговорил я об Академике: очень уж хотелось понять, на чем строились их отношения; конечно, Ника мне нравилась, но уводить девушку у приятеля представлялось вероломным и непорядочным.

— Ну, об этом лучше спросить у него. Думаю, ничего из этой затеи не выйдет. Борис Андреевич решил выяснить, насколько отличается сила биополя, когда я работаю и когда в обычном состоянии. Ну и что-то там еще: электричество, давление — я в этом не очень понимаю.

— Так вы действительно гадалка?

— А что, не похожа? Вам непременно представлялась громкоголосая цыганка, пристающая на улице?

— Это и есть нетрадиционная психология? — продолжал я удивляться, пропустив мимо ушей ее вопрос.

— Если хотите — да, я ведь не столько гадаю, сколько предугадываю, если угодно — прорицаю: по лицу, по руке, по глазам. Но это все давно известно, со времен Египта и Самофракии. А основное, что меня занимает, — наложение биополей, совместный прорыв из настоящего…

— Совместный — с кем?

— С теми, кто приходит ко мне. Я ведь далеко не всех принимаю — только тех, с кем чувствую контакт. Обмануть легко, но — зачем, мне это неинтересно. Надо добиться, чтобы мы оба видели то, за чем человек ко мне пришел. По отдельности и его, и моих сил для этого мало. Ну, как бы это вам объяснить… Вот есть бомба — большая, и к ней — маленький детонатор. Так вот без детонатора бомба не взорвется; я, в сущности, и есть такой детонатор, который должен взорвать привычные штампы психики, высвободить вольный дух человека из веками создававшихся оков; а там уж он сам, этот дух, найдет, где ему дышать и обитать, пока идет сеанс.

— Это гипноз?

— Не совсем. Внешне — похоже, но механизм другой, это долго объяснять, а мы ведь на балу.

— А мне вы можете погадать? — протянул я свободную ладонь.

Впервые за целый час она сделала резкое движение головой; глаза ее стали еще темнее, в них промелькнула не то обида, не то досада.

— А заплакать вы сейчас можете, Глеб? — спросила она, не отводя взгляда.

— Как это? — я почувствовал, как непроизвольно поползли вверх мои брови. — Без причин, здесь?

— Значит, вы думаете, что проникать в судьбу еще легче, чем плакать?

— Простите, не хотел вас обидеть, — пробормотал я, ругая себя за нелепую выходку, которая могла поставить точку на наших и без того зыбких отношениях.

— Ничего, не смущайтесь, вы-то как раз тут вовсе не при чем, просто в нашем деле на одного мастера — тысяча цыганствующих вульгарных шарлатанов. Отсюда — и мнение. Досужие разглагольствования в трамвае — еще не философия, а каждый мнит себя философом. Так и здесь. Доисторические греки были не глупее нас, а им вполне хватало Додонского оракула, за которым стояла целая коллегия жрецов. И египетские жрецы, терпеливо перенося идолопоклонство своего народа, сами веровали в Единого Бога, ибо знали то, чего не объяснишь всем. Знающих много, да посвященных мало. Цыганка на площади повторяет зазубренный плоский текст, а мастер каждый раз создает новое произведение, из души — как «Илиаду» или «Фауста».

Я уж и сам был не рад, что затеял этот разговор, хотя интересно было слушать то, за чем, безусловно, стояли долгие и серьезные размышления. Поэтому облегченно вздохнул, увидев у колонны беспечно обнимающихся Жениха и Невесту. Наташа, как и подобает женщине, тут же заметила приближающуюся Нику, и лишь потом — меня.

— Ой, а мы вас почти потеряли! — улыбаясь во весь рот, радостно пропела она. — Правда, Сереж?

Ника улыбнулась ей в ответ, отходя от нашего разговора… Что ни говори, но эта пара просто создана для того, чтобы вызвать у окружающих умиление. Их вечные счастливые улыбки, будто навсегда сцепленные руки, наивно-влюбленные взгляды иногда раздражали меня, замотанного, загнанного, измочаленного то кафедральными склоками, то лекциями, то семинарами, зачетами, экзаменами, лабораторными. Но раздражение тут же проходило, как только я понимал, что причина не в них, а во мне самом, что я просто по-человечески завидую им. И сейчас, глядя на нас с Никой, они улыбались так же счастливо, как будут улыбаться и завтра, позабыв о нашем существовании. Но каждый уверен, что улыбаются они только ему, и губы встречных сами собою растягиваются, а глаза начинают светиться.

— Ника, а ты про Изиду не дорассказала, — продолжала распевать слова Наташа, — так интересно было, да, Сереж?

Ее обращения к мужу в конце почти каждой фразы носили скорее ритуальный, чем смысловой характер, ибо дождаться от Сергея самостоятельной фразы было чрезвычайно трудно. Он ждал, когда в конце фразы жена повернет к нему голову, задавая привычный вопрос, после чего, показывая ослепительно белые зубы, радостно кивал головой.

— Про Изиду… — медленно, словно вспоминая, повторила Ника. — Еще будет время. Лучше я скажу гимн ей, в нем все есть.

Высвободив руку из-под моего локтя и снова замкнув обе руки с помощью веера, Ника прикрыла веки и тихим, но отчетливым полушепотом, как молитву, стала произносить, будто не было рядом ни нас, ни сотен других, монотонно гудящих о своем, как пчелы в улье; будто стояла она в одиночестве, и перед ней была лишь степь, а над ней — лишь безграничное небо: