Ахмед Абдулла - Тайна говорящих идолов

Пейзаж, который открывался за усаженными мухами окнами, был красив. Под солнцем тропиков покатые кровли складов, колокольня миссионерской церкви и хижины туземцев, похожие на ульи, пестрели всеми оттенками пурпурного, зеленого и синего, подобно хвосту огромного павлина. Небо, напоминавшее чашу, покрытую эмалью, было почти безоблачным. Редкие узорные облака походили на арабески, нарисованные пурпурными чернилами на забытом золотом византийском пергаменте.

А вдалеке, по ту сторону сверкающей реки, выделялась мрачная черная полоска леса.

Но Джеральд Донаки не видел всей этой красоты. Он ощущал лишь безжалостно душащую его руку Африки, лишь ее зловоние.

А затем его мысли, конечно же, вернулись к порту у буша, в большом бассейне Л’Попо, за триста миль вверх по реке.

Это был, безусловно, самый важный порт на возвышенности, принадлежащий «Д-Д», как обычно называли их фирму по всему побережью. Он уютно устроился в конце небольшого речного залива, где вода глубока и можно было надежно встать на якорь, примерно за пятьдесят миль к югу от водопада. Этот порт был достаточно безопасен на протяжении всего года и поэтому стал основный центром всей торговли на возвышенности.

К северу от порта лежали густые черно-зеленые леса, они же — лучшее в Африке место для добычи слоновой кости. Ее бесконечный и драгоценный белый поток шел от поста к побережью, а оттуда — в Ливерпуль и Бремен. Туземцы были некрещеными, неиспорченными и дружелюбными и никогда не доставляли ни малейшей проблемы.

Хендрик дю Плесси, огромный волосатый бур из провинции Наталь, работал там уже несколько лет и извлекал из порта немалые доходы. Раз в год он, как часы, спускался по реке в городок на берегу и там на протяжении трех недель гулял и буйствовал с молодецким размахом.

Но чуть больше четырех месяцев назад на своем последнем пиру он перебрал бренди — это-то его и убило.

Тогда Донаки и Дауд послали вверх по реке, одного за другим, трех наместников — Фута, Бенцингера и Грейнджера. Все трое были урожденными африканерами, знатоками местности и туземных языков и все проявили себя с самой лучшей стороны в других важных портах. Поэтому «Д-Д» и сочли их работниками, заслуживающими доверия, которых можно отправить в большой бассейн Л’Попо.

Но за последние четыре месяца все трое, один за другим, исчезли, как будто Африка их проглотила. Ни записки, ни следа.

Они просто сгинули в никуда.

Они не могли уйти в буш по собственной воле — на то у них не было причины: все их ведомости и счета были безупречны. Они не могли уйти на охоту, поскольку были зрелыми мужчинами и успели пресытиться убийством животных. У них не было личных врагов и они никогда не ссорились с дружелюбными и довольными жизнью туземцами.

Они исчезли.

Гонцов и разведчиков из числа туземцев посылали во все концы. После того, как пропал третий, Грейнджер, с побережья выписали следопыта высшего сорта — хитрого мулата-португальца, но он также не смог ничего поделать.

Тогда Джеральд Донаки сам отправился вверх по реке. Он задавал вопросы, обещал взятки и награды, прочесывал мили леса вокруг, вторгался в туземные краали, угрожал, обвинял, запугивал.

Но чернокожие, очевидно, вовсе не были виноваты в исчезновении трех его наместников. Он не нашел ни следа.

Тем же утром он, изнемогая от жары и гнева, вернулся с одной лишь неудачей. А неудачи он переносил плохо.

Донаки снова ударил кулаком по столу:

— Скажи-ка мне, Дауд — что нам делать?

— Выход у нас всегда есть. Мы можем продать наше дело королевской компании.

Донаки засмеялся, но его смех был грубым и невеселым.

— Продать? В таком состоянии? Не разгадав эту тайну? Пока я жив, этого не будет. Я не позволю этому проклятому континенту победить меня.

Араб пошел в угол и налил себе воды.

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, — торжественно и набожно сказал он, прежде чем опрокинуть стакан. Затем он повернулся к товарищу и сказал:

— Ты точь-в-точь как все прочие христиане, что вечно сражаются с собственным упрямством. К чему? Какая в этом выгода? А если выгоды нет, то какая слава? К чему сражаться с Судьбой? Так уж Судьба рассудила, что тот, у кого хорошая голова, становится почитаемым и богатым беем, а тот, у кого хорошие ноги, становится пастухом. У нас с тобой хорошие стада. Мы богаты. Давай продадим наше дело и вернемся, каждый в свою страну.

Но Донаки не отвечал. Он молча сидел, недовольно нахмурившись и глядя перед собой.

Уже целый час с широкой веранды вокруг дома доносилась беспрестанная невнятная болтовня резких и грубых голосов туземцев. Это молодые слуги говорили друг с другом, время от времени срываясь в пронзительный бессмысленный смех.

Донаки не обращал внимания на шум — он слушал его уже двадцать лет. Этот шум был частью его жизни, его дня, частью Африки. Он смирился с ним так же, как смирился с жарой, лихорадкой, летучими и ползучими тварями и громом деревянных барабанов по ночам, что передавали сообщения из деревни в деревню.

Но вдруг он поднял глаза, насторожился и прислушался.

Туземец произнес название порта выше по реке — «великий бассейн Л’Попо». И повторил восхищенным шепотом: «Великий бассейн Л’Попо!»

Донаки повернулся к товарищу:

— Они тоже…

— Да, — прервал его араб, завершая его мысль, а заодно и его фразу. — Они тоже говорят о тех трех, что пропали. История о них ходит по всей местности. Барабаны разнесли весть по всем деревням. И тем не менее, — Дауд усмехнулся и указал на гору писем на столе, — и тем не менее, многие жаждут занять это место.

Внезапно болтовня снаружи прекратилась и наступила резкая пауза. Затем один голос заговорил на том же местном диалекте, что и остальные, но с другим акцентом. Его речь была напряженной, он говорил, по-видимому, о чем-то загадочном и важном, но говорил так тихо, что товарищи, что сидели в доме, не могли разобрать слова.

И снова наступила полная тишина — лишь мухи жужжали.

Затем тот же тихий и напряженный голос заговорил снова.

— Махмуд, ты слышишь? — спросил Донаки. — О чем болтает этот проклятый туземец?

Араб встал, знаком показал другу, чтобы тот сидел тихо, бесшумно, потому что был обут в домашние туфли, подошел к двери и прислушался.

Снова снаружи загудел тот же низкий взволнованный голос, но на этот раз в потоке слов удалось разобрать одно: «Умлино». И вскоре снова: «Умлино».

Несколько минут араб внимательно прислушивался, затем подошел поближе к товарищу:

— Они говорят о новом умлино, о новом могущественном знахаре. — И добавил, точно вспомнив что-то важное: — Будь прокляты все неверные!