Крис Картер - TESO DOS BICHOS (Курган двух тварей). Файл №307

— Доктор Рузвельт, — не сдавался я, — мне кажется, что это опасно. Мне кажется, это неправильно.

И услышал в ответ:

— Очистить и упаковать экспонат. Он отправляется с нами.

Индейцы молча смотрят на меня. Я смотрю на них и не знаю, что делать. Старый дурак так ничего и не понял. По-своему он, конечно, прав. Но он не сидел с нами вечерами у костра и не слышал разговоров. Правда, если бы он их услышал, то со вкусом прочел бы длинную и познавательную лекцию о примитивных верованиях. Я опять сглатываю сухой ком, царапнувший мне горло, и поднимаю голову. Ну конечно. На гребне холма уже стоит шаман и не отрываясь смотрит вниз, на раскопки.

Вечером мы опять сидим у костра. Из палатки Стервятника доносится классическая музыка, которой он пытается заглушить барабаны и трещотки. Шаман, разрисованный красно-белыми узорами, гнусавит свое, -не обращая внимания на цивилизацию. Он зачерпывает из котелка вязкую желтоватую жидкость и наливает в ритуальную плошку.

Продолжая тянуть заунывное заклинание — я почти не разбираю слов, язык кажется незнакомым — он помешивает в плошке плоской ложечкой. Потом степенно поднимает руки с ложечкой к небесам и, пробормотав напоследок очередную непонятную напевную фразу, осторожно пробует жидкость. При этом он очень напоминает одного из моих приятелей, который столь же важно и вдумчиво относится к приготовлению ухи. Только мне почему-то не смешно. Влажный воздух накатывается волнами и шевелит по-звериному вставшие на загривке волосы. Уже довольно поздно, и я знаю, что сейчас должно быть холодно, но жар костра обволакивает меня. Пако колотит в барабан, и ритм сливается с ударами крови в венах. Ложечка идет по кругу…

Манито передает ее мне. Еще не веря, что я это делаю, я подношу ложку ко рту и глотаю желтоватую вязкую жидкость.

Это как удар в живот. Вас никогда не сбивала машина? Меня тоже, но теперь я, кажется, знаю, каково это в ощущениях. Меня скручивает в тугой узел. Кое-как ухитряюсь передать трясущейся рукой ложку дальше и ничего не разлить при этом. Огонь в костре становится зеленым, лица расплываются цветными пятнами. Комок рвоты прокатывается по горлу… Кажется, я ее не удерживаю, но мне сейчас наплевать на приличия…

И джунгли раскрываются передо мной.

В нос бьет сложная гамма запахов — и каждый из них словно обернут в собственную оболочку, они не смешиваются друг с другом, они плывут в воздухе тугими волокнами, и я пускаю в чуткие ноздри то один, то другой аромат, пробую на вкус… Голова моя легка и свободна. Мне радостно, что не надо думать о… я забываю, о чем мне не надо думать… я все знаю… это удивительно… я просто все знаю… Я слышу каждый шелест, каждый хруст, я знаю все звуки в этом лесу. Я бегу. Моя шкура пятниста, как солнце, что играет в горном потоке. Мои когти подобны ножам, но никакому ножу не сравниться с ними по остроте. Мои лапы сильны и проворны. Глаза мои расплавленным золотом светятся сквозь листву. Джунгли стихают, угадав мой яростный бег. Радость переполняет меня, когда я улавливаю в общем гаме тонкий и терпкий запах человека…

Утром меня растолкал перепуганный Пако. Мешая испанские и индейские слова, он кричал, показывая в сторону палатки Стервятника. Я кое-как поднялся и, шатаясь, пошел в ту сторону. Индейцы галдели, столпившись у входа. Ужасно болела голова. Я тупо разглядывал пятна крови на полу и стенках палатки, перевернутый стул и раскиданные вещи. Пако трясся рядом и втолковывал, что здесь побывал ягуар.

Почему-то мне казалось, что он одновременно испуган и доволен. И напуган он чем-то другим, а совсем не визитом ночного хвостатого гостя. Потом сквозь туман ко мне пробивается здравая мысль — поискать следы зверя. То ли индейцы все затоптали, то ли еще какая чертовщина, но я их не нахожу. Ни одного.

Зал туземных народов

Бостонский Музей естествознания

Три недели спустя

Тишина толстым слоем войлока лежала по темных углам. Иногда в ней что-то слабо шевелилось и оживляло полузабытые детские страхи и страшные рассказки вечером у костра в лагере. Охранггак, обходивший музей с фонариком в поисках заработавшихся сотрудников, был человеком пожилым и степенным, но и то время от времени ежился, слыша шорох в углу или краем глаза заметив метнувшуюся из-под витрины с экспонатами тень. Индеец, встретивший его в дверях неприязненным взглядом, словно укорявшим за незваное вторжение, оказался манекеном, но заставил-таки облиться холодным потом.

Душно, подумал дед, вытирая лоб. Странно, еще только начало весны, отапливается помещение плохо, почему же так душно? Где-то далеко по коридору еле слышно протопали чьи-то мягкие лапы.

— Мистер Хорнинг, вы еще не ушли? — воззвал охранник, чтобы хоть каким-нибудь звуком расшевелить вязкую тишину.

Мягкие лапы на миг замерли, а потом потопали дальше, не слишком торопясь, но и не мешкая. В тапках он, что ли, там ходит? Сэм рассказывал, что однажды они у себя долго ловили вора, который потом оказался практикантом, заснувшим во время дежурства и пробиравшимся назад с ботинками в руках, чтобы никого не побеспокоить. Кого бы он в морге побеспокоил, жмуриков, что ли?

Охранник представил, что бы он делал на месте Сэма. Присоединился бы к тем жмурикам с сердечным приступом, наверное. Надо же… вора они там ловили…

Охранник неуверенно покрутился на месте, попытавшись посветить фонариком во все стороны одновременно. На рабочем столе Крега Хорнинга бумаги были залиты какой-то темной жидкостью. Не то, чтобы совсем уж испачканы, а так — будто брызнули чернилами. У них же нет чернил, тупо подумал дед. Они, наверное, забыли, как те чернила выглядят…

— Мистер Хорнинг?

Охранник неловко шагнул в сторону от стола, и тут его правая нога, влипнув в лужу на полу, поскользнулась, и он чуть не упал. Ох ты, господи, не дай навернуться тут… Костей не соберешь. Зря он это. И про Сэмов морг, и про жмуриков, и про кости… Лужа тут еще какая-то… Подошва липла к полу. В душном воздухе висел смутно знакомый сладковатый запах. Очень неприятный запах. Запах, который он ни с чем не перепутал бы.

— Какого черта?

Да, конечно, он уже старый и не такой сильный, как раньше, но в Корее сержанта Тима Деккера наверняка еще помнят. Попробовали бы они забыть. Бывший сержант, которого давно уже не помнили ни в Корее, ни во Вьетнаме, отважно сделал еще один шаг, обливаясь потом и с ужасом понимая, что не ошибся, и запах именно тот, о котором он подумал, потом сделал еще один шаг. Кто-то еще был в темной комнате, кто-то следил за ним исподтишка, кто-то, кому наплевать было и на Корею, и на бывшего бравого сержанта. В луче фонаря блеснула еще одна лужа крови.

На этот раз размазанной, будто кого-то тащили по иолу, а он сопротивлялся, цепляясь за вещи и разбрасывая их, потому что его все равно тащили.