Дарья Радиенко - Ведая, чьи они в мире…

Наваждение сразу прошло — так резко, что у меня появилось странное чувство, будто я что-то нарушила, помешала чему-то неизвестному… Но через секунду прошло и это. Сев за стол, я снова занялась компьютером. Сначала мне не встретилось ничего интересного, — в основном, тексты переводов. Папку с аудиофайлами занимали только альбомы группы «Ария». Надо же… Я часто видела ее с наушниками, но почему-то не предполагала, что она слушает «тяжелый рок»… Фотографии: пейзажи, дома, животные, несколько ее снимков. Она была очень привлекательна — худенькая, миниатюрная, выглядела года на двадцать три, не старше. И поэтому тем более казалось странным, что она совсем не пользуется косметикой, не следит за модой. Одевалась, правда, красиво и даже стильно, но по-своему: неяркие цвета, простые свитера и блузки. Всегда в длинной юбке, хотя фигура у нее была просто супер, я даже как-то позавидовала… И такие шикарные темно-русые волосы, как показывают в рекламе… Нет, она ничем не напоминала моделей с обложек глянцевых журналов, но в ее лице, в зеленоватых глазах, во всем облике было что-то такое, из-за чего мужчины всегда обращали на нее внимание. Стоило кому-то из знакомых парней зайти ко мне, и я видела, с какой жадностью на нее смотрят. И, сказать по правде, меня удивляло, что она никак на это не реагирует, словно не замечает никого вокруг… Но отношения у нас, повторяю, были не те, чтобы говорить «о личном». Вернее, я почему-то чувствовала, что заговаривать с ней об этом не надо…

Я хотела выключить компьютер, но вместо того, чтобы нажать на «Пуск», случайно навела курсор на ярлык файла с непримечательным названием «Doc 1»: он был в самом низу экрана… И, бросив взгляд на первые строки открывшегося документа, начала читать дальше.

Потом я осознала, что мне давно пора собираться на работу, — к тому же, вот-вот приедет Инна или кто-то еще из родных, все равно будет не до чтения. Но мне во что бы то ни стало хотелось дочитать до конца, и я сохранила файл на свою флэшку. А в последующие дни возвращалась к нему не раз… Хотя, честно скажу, читать это мне было странно, а порой и страшно.

Не знаю, как можно назвать эти отрывочные записи: дневник, повесть… Письма самой себе — или человеку, которого давно нет в живых? Исповедь — перед собой или перед ним?

Так или иначе, я передаю этот текст без изменений — скрыв только ее имя.

Призрачная улыбка на лицах этрусских изваяний… Историкам до сих пор почти ничего не известно об этом народе — кто они такие, откуда пришли на эту землю и куда исчезли. Есть предание, что они, спасаясь от гонений римлян, скрылись в глубокой пещере, а вход закрыли каменной стеной. И поныне там, в подземелье, хранятся их сокровища и священные книги… Конечно, это всего лишь легенда. На самом деле римляне дотла разорили города этрусков, а что не сумели разграбить, рушили и предавали огню. Из богатого наследия уцелела лишь малая часть, и то, что сохранилось, на века стало тайной: большинство надписей на этрусском языке не разгаданы по сей день. И никто не знает, почему эти письмена вырезали на бронзовых зеркалах…

…Когда-то от далекой звезды отделился луч и ударил в землю, и рассыпался на множество осколков, — это и были первые зеркала. Они хранили в себе свет неведомых миров, отражая божественную мудрость. Люди научились создавать их подобие из бронзы, и эти зеркала, творение рук человеческих, тоже стали окнами в иной мир. Боги запрещают смертным смотреть по ту сторону, взглянешь — и погибнешь! Но, читая слова, написанные на зеркале, можно войти туда, где есть тайна сна мертвого и сна живого, а в тайне — зримое и незримое. И познать то, что скрыто от людских очей… Что было, что будет…

Будем опять жить… Забудем, кто есть мы…

Что еще ты мне нагадаешь, расена, жендча с рода ини?…

Ми не ворожея…

Не знаю, был ли он на самом деле — этот осколок зеленоватого металла, который, если в него всмотреться, вдруг становится похож на поверхность озера с тысячью мерцающих глаз. И где я его нашла, и сколько мне тогда было лет. Может, это привиделось во сне… Я помню одно — ослепительно яркий полдень, холод металла на моей детской ладони.

«Тойе е ти нивть… дле нъжи…» Вот тебе нить для связи… Откуда я знаю эти слова?

Пластинка усеяна почти неразличимыми черточками, треугольными, полукруглыми — словно крохотные зрачки смотрят на меня из зеленой глубины. И я тоже вглядываюсь все пристальнее, пока муть не застилает глаза. А потом не вижу ни металла, ни своей руки, ничего вокруг. Вижу совсем другое, — закатное небо, и жаркий месяц в нем, как серьга. Поля темнеют вдали.

Гаснущий день отражается в круглых щитах. Жарко дышит пламя костра.

Люди возле темных шатров… да йе тени живьве…

А лиц не видно, и слов не разобрать — все снова исчезло.

Это стало моей любимой игрой, — я называла ее «смотреть картинки». Вначале они были смутными, как будто проступают из-под воды. А потом стали сменять друг друга и с каждым разом становились все четче, и слова я слышала яснее — сразу вспоминая, что они значат. Иногда звучали только слова, отдельно, — будто кто-то говорит вслух. Чаще всего по ночам, перед тем как заснуть… Хотя горести бывшие не сочтешь, однако нынешние горше… Слова сплетались в одну светлую нить. Споры прошлые не считайте… Бесконечная светлая нить, она все вилась и вилась. Место свое обступите цепью — будете его защищать днем и ночью!.. Она вилась, эта нить, и тянулась куда-то вверх, и звала меня за собой. Не место — волю! За мощь его радейте!.. Она вела, влекла меня за собой, светлая нить, свитая из слов. Будем опять жить… Будет все в прошлом… Забудем, кто есть мы… И, закрыв глаза, я видела будто со стороны, как протягиваю к ней руки, встаю и иду следом, а потом, наконец проваливаясь в сон, в тот же миг чувствовала, как падение превращается в полет, и вдруг просыпалась — там…

Я не хочу, да и не могу говорить плохо о женщине, которая меня воспитывала. Она часто напоминала о том, как я должна быть ей благодарна — и, конечно, имела на это право. Сладить со мной бывало нелегко, так что, может, от родителей мне доставалось бы еще больше… И, наверно, в тот день я действительно вывела ее из себя, если она выбросила в мусор мою коробку, где лежали разные мелочи. Нечего тащить в дом всякую дрянь.

Наверно, этот осколок металла был там, в коробке… Не помню. Плакать я, конечно, все равно не стала — назло. Тем более, что эта игрушка была мне не очень нужна, — тогда я уже могла видеть и без нее. Можно смотреть на воду, на стекло, в огонь. А порой можно и никуда не смотреть, просто закрыть глаза. Все равно это приходит само — или не приходит вовсе.