Фотина Морозова - Заглохший пруд

Оставайся он неподвижен, его было бы легко спутать с комьями глины, кое-как налепленными один на другой: так темно-землист был цвет его кожи, покрытой морщинами и складками, точно рассохшаяся глина — трещинами. Но бурый пух между острых ушей, желтоватые коготки на пальцах и подвижность круглых глаз, при свете дня оказавшихся черными, мерещилось, выдавали принадлежность к животному царству. Что же касается одежды — о, так выделать кожу, сшить из нее куртку, штаны и плащ, а, главное, с таким достоинством носить это все не сумел бы никто, кроме человека!

Испуганный неожиданным гостем, и в особенности белыми частыми зубами внутри его рта, Клаус поспешно протянул ему корону; но гость отказался величественным движением темной ручки с кривыми пальчиками:

— Сын человека, оставь себе эту безделушку. Ты держишь военный трофей; носивший корону мой соперник давным-давно превратился в песок, и победа утратила свою сладость. Если вещица тебе по вкусу, я доставлю тебе целую гору таких же и еще более ценных — ведь красное золото у нас ценится невысоко.

— У кого это «у нас»?

— У нас — у гномов.

Конечно, Клаусу, как и всем детям, рассказывали сказки с упоминанием гномов. Но он никогда не слыхал, чтобы гномы на самом деле являлись людям, хотя втайне он не прекращал на это надеяться. И теперь страх перед неизвестным сменился радостью:

— Так ты, оказывается, гном! А как тебя звать?

— Истинные имена гномов для вас недоступны: в нашем языке есть звуки, которых вы не можете слышать и произносить. — Уместно отметить, что голос гнома был действительно совершенно своеобразен и изображал среднее между писком и щебетом. — Но ты можешь называть меня — Фердинанд.

Клаус невольно улыбнулся, настолько не подходило пышное звучание этого имени вылепленной из грязи фигурке, и гном засмеялся вместе с ним, ничуть не обижаясь. Черные пронзительные глазки скрылись в складках век, и растрескавшееся личико обнаружило непредсказуемое добродушие. Даже острые белые зубы перестали устрашать. Ведь собачьи клыки тоже способны показаться угрожающими, а сыщите на свете друга преданней собаки!

Цезарь тем временем чуть не охрип от лая. Невиданное существо будоражило его натуру: сорвись он с цепи, от гнома полетели бы клочья — или, по крайней мере, тот начисто лишился бы своей кукольной одежды. Поэтому Фердинанд, на правах нового знакомца, предложил Клаусу побеседовать в другом месте, на что он охотно согласился:

— Пойдем на пруд!

Широкий чистый пруд, гладью вбиравший прибрежные ивы, считался достопримечательностью деревни. Женщины белили холсты на его берегах, дети купались с веселыми криками, а старики приходили полюбоваться этим зеркалом, в котором мир преломлялся моложе и первозданнее. Не случайно позвал сюда Клаус нового приятеля: до встречи с гномом пруд был самым необычайным, что он видел в жизни. При взгляде в глубину пруда, как и при взгляде на гнома, рождалось непривычное чувство: будто ты спал, а сейчас вдруг проснулся — в неведомой местности, где может случиться все, что угодно, и от этого, пополам с испугом, зябко и освежающе пробирает восторг.

«Вот бы кто-нибудь обратил внимание, как я запросто иду с гномом!» — размечтался Клаус. Но Фердинанд не дал ему предлога для того, чтобы возгордиться — глинисто-коричневая фигурка так ловко примерялась ко всем неровностям дороги и обочины, что заметить ее, если не знать заранее, куда смотреть, было невозможно. Теперь понятно, отчего никто не мог установить причину лая Цезаря! Фердинанд остановился посреди зеленой травы, и обок с ним плюхнулся на траву Клаус.

— Отчего ты повадился к нам? — спросил мальчик. Гном покачал головой так укоризненно, словно этот вопрос был верхом неблагодарности.

— Иными словами, ты обиделся на меня за то, что я дразню твою собаку? Но я не дразнил ее. Глупый зверь не понимает того, что выходит за пределы его представлений о мире. Увы, этим порой страдают не только собаки, но и люди: они гонят, проклинают, подвергают насмешкам все, что отличается от них. Так же они некогда поступили с гномами. Но гномы добрее: мы первые протягиваем вам руку, чтобы напоминть о когда-то принесенной пользе и возобновить старую дружбу.

— Но я не хотел сказать ничего дурного. А что это за старая дружба?

И Фердинанд поведал Клаусу о том, как была начата и разорвана дружба между людьми и гномами.

В старину в этой местности, Клаус, людей было немного, а домов — и того меньше, и стояли они посреди дремучих лесов, буковых и хвойных. Как попали сюда люди — загадка, не имеющая разгадки. Возможно, они были созданы здесь, на месте, из деревьев: мужчина — из березы, женщина — из ольхи. Но также вероятно, это было племя, не устоявшее в борьбе с врагами и загнанное туда, где трудно было выжить, а еще труднее — жить. День напролет можно было идти и идти, и не встретить ни единой живой души, кроме лис, волков и птиц. Поэтому сам ты, Клаус, догадываешься, что нелегко было бы сынам и дочерям человеческим уцелеть без помощи гномов.

И мы пришли к людям! Сжалясь над их бедственным состоянием, пришли так же скрытно, как привыкли делать это — ведь тому, кто благороден, не нужна громкая слава, когда он творит добрые дела. Подобно вам, ваши дальние предки заметили, что хозяйство их налаживается лучше, чем они сами в состоянии были бы его наладить — и дивились: кто это им помогает? Но ваши предки находились ближе, чем вы, к основам правды мира. Они не стали травить нас собаками, а принесли жертву тайным существам — помощникам. В меру сил, они оставляли нам, которых стали называть почему-то «гномами» — с тех пор мы носим это имя — то мисочку молока, то ломтик хлеба с сыром. Так мы впервые отведали подношений, которых, несмотря на всю их убогость, не сыщешь в подземном мире, где тускло блестят и посверкивают среди вечной черноты прожилки металлов и драгоценные камни.

Мы богаты, Клаус…

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Нужно быть глухим, чтобы не услышать: «Клаус, принеси свежих яиц из курятника! Клаус, а кто это забежал в комнату в грязных башмаках?» Да, так вот: на ваш взгляд, мы безмерно богаты и безмерно знатны. Мы считали себя выше людей и помогали всего-навсего — снисходительно. Однако тут мы почувствовали, что в вас, людях — неуклюжих плотяных существах, — ваших жилищах, хлебе и сыре, любви и дружбе — есть какая-то неразумная и даже неблагородная, но приятная теплота. Эта теплота заставила откликнуться те стороны наших внутренних сущностей, о которых мы не подозревали — и нам радостно стало отдавать малую службу за малую мзду…