Иван Катавасов - Коромысло Дьявола

«Робкий в миру человек, он несовершенен и нетверд в катафатическом вероисповедании своем».

Прочно уверовать в сверхъестественное сей мирской священнослужитель не смеет. Таковы все без исключения рационально и земнородно верующие, — отрешенно констатировал окружной благочинный инквизитор.

Сейчас он снова углубился в частные воспоминания. Но ни на миг не прерывает общего сосредоточенного наблюдения за прихожанами храма сего…

Вокруг смешавшееся с запахом ладана и свечей гнилостное зловоние заношенной зимней одежды, несвежего верхнего платья и неизлечимых старческих недугов. Согбенные истасканные тела, морщинистые лица… Трясущиеся головы, платки… Старухи в низко подвязанных дырчатых косынках, которые всем, но только не цветом, похожи на маскировочные армейские сети.

В контраст им две простоволосые, крашеные в пегие цвета отроковицы 16 лет от роду. С красными трикотажными лентами-повязками на голове, в одинаковых белых курточках-поддергушках, в чрезмерно коротких ядовито-зеленых юбках. Они мелко и по-старушечьи крестятся. По-другому не умеют.

В церкви им обеим неловко, неуютно, как-то страшновато. Но завтра контрольная по химии. Бабушки говорят, если свечки поставить, Боженьке-Иисусику помолиться, то он определенно поможет.

Вскоре школьницы выходят на улицу, облегченно и просветленно улыбаются, одна другую угостила сигареткой. У обеих тут же из головы выветрилось, с каким страхом телесным входили в то место, которое они напрасно почитают в тождестве храма Божьего.

«Прости им, Боже, невольные прегрешения их и скверну природную от неведомых им умыслов колдовских и волховательских… На суетной обрядности у малых сих пустосвятов исповедание стоит. Како видят, тако и веруют в заразном поветрии общинном и экклезиастическом…»

Глядя на прочих прихожан, мало кто брезговал благоговейно прикладываться к нечистому стеклу иконы с частицами фальшивых мощей Матроны Московской на аналое. По завершении обедни общинно в очередь встали, дабы исполнить поцелуйную обрядность, принимаемую на веру в стадном подражании.

Иные из них свои жирные животные следы и губную помаду пытались стереть грязноватой белой тряпочкой, лежавшей рядом. Некоторые блюстители санитарии трут стекло, размазывая загрязнение, перед тем как приложиться губами или лбом.

Маленьких внуков по-мирски богомольные старухи приподнимали, и те звучно чмокали застекленную икону Святой Матроны Московской. Видимо, всуе и в тщете материальной иконописный новодел облыжно почитаем ими в образе чудотворного лика.

Особо отвратными деревянный оклад иконы и защитное стекло не выглядят, отметил инквизитор. Видимо, их ежедневно обрабатывают каким-нибудь чистящим составом, согласно правилам государственного санитарно-эпидемиологического надзора.

Изрядно непригляднее окружному благочинному инквизитору-коадьютору Филиппу Ирнееву предъявлялись лживые земные поклоны, какие очень многие мирские прихожие храма сего отдавали перед иконостасом и аналоем.

«Одной рукой мерзко кланяются…»

Почти все из них в точности на языческий аршин старались, не согнув, не преклонив коленей, прикоснуться пальцами правой руки к грязному полу. Иные немощные старухи, будучи не в силах исполнить волховской обряд, сознательно или машинально давали себе отмашку рукой.

«Прости им, Господи, ворожбу и волхование богомерзкие, яко совершаемые в невежестве и в суеверии плотском».

Кощунство усугублялось тем, что прихожане не просто омерзительно собирали десницей поганый прах земной. Но постоянно нечестиво касались заклятой звезды-пентаграммы, злоумышленно выложенной магами-чародеями из колдовской еретической секты, беспардонно обосновавшейся в оскверненном храме.

Прочая обрядовая людская профанация, природная скверна и естественная порча в церкви Димитрия и Сергия также наличествовала в горестном и бесчестном изобилии.

Даже при выносе Святых Даров старухи-кощуньи не отрывали тяжеловесных задов от скамеек, бесчинно расставленных у стен. Какой-то дед-паралитик неустанно крестился левой рукой, призывая то ли на себя самого, то ли на других дьявольскую тьму.

«Помнишь ли, пошто десница у тебя отсохла, старче? Оглох, знахарь-ведун, ты отчего?..»

Несколько раз за время полуторачасового богослужения и литургии церковь оглашали мерзкие дребезжащие и лающие звонки дешевых мобильных телефонов. Хотя на дверях храма висят знаки, запрещающие вход с собаками и мобильниками.

Нисколько не добавляли благочиния церковной службе визг и писк псаломопевческих девиц, верещавших на балконе позади верующих над входом. Не отличались ангельскими голосами и пронзительные старухи-кликуши, в разнобой, вкривь и вкось подвывавшие «Верую» и «Отче наш»…

«Несть благости и благолепия в храме сем».

Фитили лампад у аналоя и на алтарном иконостасе подслеповато мигали, чадили и часто гасли в течение обедни. Темные вырезы-поддувала у нескольких лампадок походили на личины, какие американские дети режут в тыквах на нечестивый Хеллоуин.

Некачественные бесчинные свечи у аналоя, — независимо, дешевые тонкие или же толстые дорогие, — криво оплывали. Они уродливо гнулись, непристойно сгибались под собственной тяжестью… Но, быть может, освященные должным чином церковные свечи тоже склоняются под бременем незримого сатанинского ярма-коромысла?

Возможно и так.

Хотя воистину жертвенные храмовые свечи в очевидности отягощены людскими грехами тех, кто их возжигает. И ставит к иконам в тщетной надежде отмолить себе чего-либо весомое, осязаемое, существенное и как-либо обозримое ими…

Филипп Ирнеев с детства верил отнюдь не в некое всем понятное божественное существо, но в непознанную трансцедентальную сущность, непостижимую убогому скудоумию и греховности людской. Он категорически отвергал и отрицал постулаты многих языческих религий, утверждавших, будто человек во плоти создан согласно некоему образу и подобию сотворивших его в одночасье античных богов-демиургов. «Ветхозаветное богохульство и поганское кощунство оно есть!»

Не по душе ему были и догмы катафатического христианского богословия, заявлявшего нечто подобное в силу материалистических аналогий бытия. Он не желал поскудоумно приписывать Телу Христову тварные людские качества. «Никакой отвратный человеческий урод не в силах иметь во плоти совершенство образа и подобия Божьего!»

Давным-давно положительной катафатической теологии, погрязшей в несовершенных аналоговых метафорах видимого осязаемого мироздания, он предпочел апофатические трансцендентные богословские истины. А именно: истинную мудрость, императивно отрицающую божественность плоти людской и превозносящую невидимый безграничный Дух Святой и разумность бессмертной души, дарующих надежду на спасение грешному и порочному телу человеческому.