Иван Катавасов - Коромысло Дьявола

Ну да, признаю покаянно. Я тот камуфляж по максимуму развернула. Ритуально на всю катушку…

Только прошу Булавину ни полслова. Я его прямой приказ нахально похерила. Едва ритуал транспозиции, разряженный Анатолем, не исказила, дура…

Ох, как зверски в той ретрибутивности меня крутануло. По-скотски.

На тебя потом под аркой с колоннами по-ведьмовски обрушилась с приворотом, животное. А ты меня в тот момент, идиотку скаженную, как заделаешь по самые придатки…

— Забудь и не казнись. На самом деле тебе тогда от щедрот Счастливчика Мика и от его гадского дефекта массы по яичникам, в сись-пись неслабо перепало. В стихийном разбросе вероятностей.

Анатоль Семанат его, подонка, обкладывал и окучивал. Вот Купалевич и метался, дергался вслепую…

По площадям и окрестностям дефект массы вероятностей по страшной силе адски лупил квадратно-гнездовым методом. Перекрестно в асимптоте сближался с потенциальной угрозой.

Тебя боком, но круто задело. Природная магическая стихия она и есть сатанинская стихия. В счастье и в несчастье, в горе и в радости. Во многом другом разброс вероятностей заключается… Коромысло Дьявола качает…

Потому, и говорю, забудь. В том твоей личной вины нету. Не западала ты по-женски на месье Анатоля, я те скажу.

— Ой, Филька!!! Дай визуальную защиту поставлю и расцелуемся…

Ах, сладенький… Ты у меня, братец, не камень с души снял, а то самое коромысло дьявольское…

— …Должен вам сказать в заключение, рыцарь-инквизитор. Итак-игитур, преподанные нам дарования Святого Духа зиждутся не на песке, но на краеугольном камне сверхразумного Промысла Божия…

Ах да… Сей же час прошу к столу. Моя экономка, разумеется, не отличается вашими кулинарными талантами, мой друг. Однако, смею вас уверить, гастрономия от рук ее вам придется весьма по вкусу.

Тако сиречь инако к ручным трудам, материальным да кулинарным, уж не обессудьте, я не очень склонен. Ни Бог, ни Дьявол на поварские умения меня, бесталанного, не сподобили…

Павел Семенович принимал Филиппа Олеговича у себя дома. Скромность, если не сказать хуже, тесной трехкомнатной квартирки наставника в панельной пятиэтажке не произвела на нашего героя излишне неприятного впечатления.

Вы понимаете, помните, он сам-то в подобной же хрущевско-брежневской домашней планировке воспитывался, в такой же обстановке рос. Здесь тоже все вокруг до боли совковое, знакомое, до отвращения родное и близкое.

Противно, привычно, но почему-то другого не хочется. Особенно, если в такой квартирке вблизи не видать, не слыхать домашних врагов человеческих. И мерзопакостный дворовый шум-гам за окном, вопиющие поганые голоса соседей на лестничной клетке благодатно глушит локальная аудиозащита.

Транспортал тоже преспокойно наличествует. Там в кабинете, уставленном с полу до потолка книжными полками по трем стенам. Даже дверь здесь не дверь, а двусторонний книжный шкаф хитрой поворотной конструкции…

«Тишина, покой… Посторонним вход воспрещен…

Экономка-кухарка опять же в жесть глухонемая тридцатипятилетняя тетка из секуляров. Простодушно о замужестве несбыточном мечтает, но перед хозяином благоговеет…»

— Пал Семеныч, почему у Ники на даче, то есть в нашей загородной орденской резиденции, нет точки доступа к сети транспорталов?

— Ах, мой друг. Дом у человека, благодатно живущего духом, не плотью, может быть лишь один. Сверхъестественно, и домашний вход в благорасположение убежища только в единственном числе имеет пребывание.

Да-да… благородство обязывает. Думаю, невзадолге Ника Фанасивна вас, Фил Алегыч, персонально в гости всенепременно зазовет к ней домой… Так как вы, рыцарь-инквизитор, нашу барышню от угрызений совести благочинно избавили… И от воспоминаний неприятных о ее недавнем предосудительном безрассудстве женском освободили.

— Прорицаете, Пал Семеныч?

— Нет, мой друг. Рассуждаю вольно лишь об одном минувшем. Истинное грядущее наше неизреченно есть в Промысле Господнем…

«И в разбросе вероятностей, добавим. Господи, помилуй и спаси…»

В первый же четверг по приезде в родной город Филипп Ирнеев собрал у себя друзей. Всех, кого можно. Срочно и урочно. Пока, не ровен час, студентов столичных вузов поголовно не угонят в деревню колхозные урожаи спасать, закрома родных колхозников пополнять.

«Молодые патриоты, из рака ноги… Бульба белоросская, она — народное богатство».

Как повелось, апостол гастрономии Филипп богато накормил и окормил дружеское библейское общество. На славу и до отвала. Естественно, кому как, по желанию и хотению… Включая и тех, кого терзают страшные мысли об окружности в поясе и объемах того, что пониже. Телесная конституция их сплошь и рядом заставляет отваливаться и отвращаться от вкусных блюд несколько ранее, нежели других сотрапезников.

Софочка Жинович за стройность собственной талии и деликатность бедер очень и очень конституционно опасалась. Ни за второй, ни за третьей порцией нежных телячьих котлет не тянулась.

Ее по обыкновению влекло поспорить, поговорить о репортерских актуалиях. Но не выслушивать завистливо застольные хвастливые мемуары, кто, как и где счастливо и блаженно провел летние каникулы.

Сама София Жинович в беспросветном одиночестве поначалу тосковала и куковала на даче с родителями. С Марией Казимирской они поссорились, подходящие мальчики на лето разъехались.

К счастью, ей предложили в середине июля поработать в одном официозном еженедельнике, испытывавшем обыкновенные трудности с поиском временных сотрудников на сезон отпусков. В прикормленной государством газетенке Софочка прижилась. Даме главной редактриссе приглянулась стройными ножками и грудью красивой формы, не затянутой в бюстгальтер по летнему времени.

Даже получила штатные полставки репортера в криминальной хронике. Без всяких вам сексуальных домогательств, поползновений, служебных романов, чем Софочка в принципе и задушевно разочаровалась, если бы ее не увлекла работа.

Воспоминания о лете хорошая компания тотчас отставила в сторону, когда премудрая София Жинович со знанием леденящих душу подробностей, не попавших в прессу, принялась увлеченно распространяться о мистическом исчезновении известного предпринимателя Мика Купалевича.

Криминальная тема была с благодарностью принята к обсуждению.

«Ох мне… В миру мирское… и уголовное…»

— …Скажу вам. Там было, как на «Марии Селесте», — блистала образованностью и осведомленностью Софочка, мигом оказавшись в центре внимания. — На борту никого из экипажа из живых или мертвых. В доме Мика тоже резко стало пусто-пусто. Все вдруг исчезли…