Игорь Колосов - Лилипут

— Дорогой? В чем дело? — повторила она. Удар слегка отрезвил ее, как если бы от хлопка по запястью уменьшилось содержание алкоголя в крови. — Ты что… не хочешь?

Алекс молчал. Он еще ощущал тепло ее руки у себя на бедре, и у него было такое чувство, как будто паук, которого он только что отбросил, вновь появился на прежнем месте.

— Алекс! — Впервые с того момента, как Саманта вошла, она больше не улыбалась. — В чем дело? Почему? — В голосе послышались истерические требовательные нотки единственного ребенка богатых родителей.

Муж молчал; жена была ему так противна, что не хотелось даже смотреть на нее; в голове снова забилась боль.

— Почему ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь! — С каждой секундой Саманта все больше трезвела, ее взгляд прояснялся.

— Посмотри на себя! — не выдержал Тревор.

— Что?

— Посмотри на себя! — повторил он. Саманта таращилась на него широко раскрытыми глазами. — И перестань дышать на меня этой гадостью! — рявкнул Тревор. — От тебя воняет!

— Что?! — взвизгнула миссис Тревор, вскакивая с кровати, словно ошпаренная. В каком-то смысле так и было. Она вылезла из своего панциря, который никогда не покидала дома, и вот муж нарочно постарался побольнее ударить по ее самолюбию. — Что ты сказал, ублюдок?! От меня воняет? От МЕНЯ?! Ты, мерзкий…

— Замолчи, — прошипел Алекс — Или я придушу тебя. Я не шучу, — быстро добавил он.

— Ты? — Она изобразила ядовитую улыбку. — Ты? Ты — меня? Да ты небось и до туалета не дойдешь, чтобы не подпустить в штаны! — Женщина разразилась хохотом, довольная своей шуткой.

Алекс побагровел. Хохот не умолкал, и Алексу вдруг показалось, что она ЗНАЕТ о том, что с ним произошло пятнадцать — двадцать минут назад. В голове с новой силой вспыхнула боль, и Тревор взревел:

— Перестань ржать, ты, фригидная сука! Ты предложила мне переспать с тобой, но раз в полгода — это слишком жирно для тебя! Ты можешь заболеть, моя детка! — Алекс сполз с кровати, брызгая слюной, вылетавшей изо рта. — Почему ты не подождала до Рождества или…

— Ублюдок! — крикнула Саманта. Она еще пошатывалась, но глаза ее были трезвы. Женщина наклонила голову, как боксер в поединке, глядя исподлобья на приближавшегося мужа. — Ты засранец, а не муж! Это ты испортил мне всю жизнь! Ты! Тебе надо было сдохнуть прежде, чем я, дура, увидела тебя! Ты сделал бы одолжение многим, если бы сдох прямо сейчас. Твою мать! Как я ненавижу тебя! Конечно, ты не хочешь, конечно, ты…

— Заткнись, сука!

— …только посмеялся надо мной, потому что ты не…

Алекс понял, какое слово сейчас последует, и, не желая этого допустить, ударил ее, целясь в губы. Саманта успела подставить руку, но удар был так силен, что она пошатнулась и упала на пол. «Слава Богу, лицо цело». Саманта лежала у самой стены, оклеенной голубыми обоями, и удивленно смотрела на мужа, словно не могла поверить в то, что случилось. На секунду Тревор замер… но только на секунду. Он уже чувствовал, что на огромной скорости пронесся мимо предупредительных огней, взывавших к его обычной сдержанности в отношениях с женой, и удаляется все больше от того места, где еще можно было остановиться. Его не смутил даже взгляд Саманты, обжигавший его смесью презрительного удивления и ненависти, словно серной кислотой.

— Ты… ударил меня? Ударил? — Казалось, Саманта могла сейчас убить человека одним лишь взглядом. Тревор явственно видел в ее глазах эту жажду убийства. — Да как ты… посмел, как ты… Подонок! Ты хотел выбить мне зубы! Ты, мразь! Ты…

— Не зубы я хочу выбить, не зубы… — прошипел Алекс.

Несмотря на ситуацию, совершенно недвусмысленную, ни один из них не кричал, и, слушая их голоса, например, из кухни, можно было подумать, что они мирно обсуждают семейные дела.

— …Я хочу выбить из тебя… ДУШУ! Все дерьмо, которым ты ее напичкала…

— Подонок! Как ты смеешь такое говорить? — Саманта медленно поднялась, держась руками за стену.

— Сейчас я придушу тебя, — спокойно сказал мистер Тревор, как если бы произнес что-то вроде: «Сейчас я приготовлю нам кофе», — И на этом все закончится! И наша псевдосемейная жизнь, и ты, моя дорогая, и… — Он сделал шаг к ней, задев ногой одну из баночек. Та покатилась с монотонным дребезжаньем под шкаф. На мгновение оба смолкли, следя за ней. — Особенно ты. Сдохнуть — вот что тебе надо сделать, фригидная сука! Хоть перестанешь портить мне кровь!

— Подонок, — прошептала Саманта.

Она видела, что муж потерял рассудок. Она никогда не видела его таким. Конечно, он мог бормотать себе под нос, кляня ее на все корки, и Саманта ощущала в такие моменты, как тяжело находиться в этом доме, но такого безумия она за ним не замечала. Сейчас от него можно было ждать чего угодно. И он приближался. В ее муже проснулся зверь, вернее, он никогда и не засыпал, но теперь ему удалось сломать клетку. Он приближался к ней молча, как будто решил, что говорить больше не о чем.

— Только попробуй, — предупредила Саманта.

Алекс остановился. В его глазах мелькнула неуверенность: в руках у жены внезапно появилась пилочка для ногтей. Саманта переложила ее в правую руку, держа наподобие ножа; в ее глазах светилось ликование и… бесстрашная готовность к тому, что ссора с мужем может закончиться трагически. Она была ГОТОВА к этому. Где-то в глубине ее сознания, под слоем владевших ею противоречивых чувств, настойчиво бился один вопрос: как пилочка попала в карман блузки? Подобные вещи миссис Тревор всегда держала в сумочке, а сумочка сегодня осталась в «фольксвагене». Впрочем, Саманта не придала этому особого значения. Действительно, не все ли равно, когда она умудрилась случайно засунуть в кармашек пилочку для ногтей? Главное — что благодаря этой вещичке не случится то, что вполне могло бы закончиться убийством. Тревор стоял на месте не двигаясь. Он с опаской смотрел на правую руку жены, в которой блестел предмет, ставший теперь грозным оружием. Малодушный страх обрушился на Алекса холодной волной, моментально остудив звериные инстинкты, подталкивавшие его руки к горлу ненавистной жены, и Саманта поняла это. Она заметила, что он даже избегает смотреть ей в глаза, будто опасается, как бы это не заставило ее броситься на него.

— Только попробуй! — повторила Саманта с кривой усмешкой, исказившей ее лицо. — Попробуй, и я вспорю тебе твой жир… — Она запнулась на полуслове.

Еще несколько секунд назад за дверью послышались маленькие шажки, приближавшиеся к их спальне, но этот шум не дошел до их ушей. Но вот дверь распахнулась, и в комнату влетела Стефани Тревор. В глазах девочки стояли слезы, а рот был открыт, точно она собиралась закричать во всю глотку. Мать стояла, замахиваясь правой рукой, в которой блестело что-то острое, отец выглядел, как затравленный зверь, застывший на месте в бессильной ярости. Эта картина мгновенно запечатлелась в сознании девочки. На мгновение она даже забыла о своей беде (которая и привела ее сюда), уставившись на зрелище, не оставлявшее сомнений по поводу происходящего даже у десятилетнего ребенка. Удивление, страх, недоверие — все это отразилось на лице девочки, как отпечаток ступни на сырой глине.